— Вы могли заметить, что у одних солдат есть на рубашках пуговицы, в то время как другие довольствуются завязками. Сэр Франклин искренне уверен в том, что носить пуговицы вправе только джентльмены. Это у него, скажем так, навязчивая идея.
— Пуговицы? — недоверчиво повторил мой клерк.
— Да. Не могу сказать, что он полностью заблуждается, — солдатам приятно сохранять по возможности больше общественных различий, каковыми они обладали в прошлом. В этом-то отчасти и заключается причина раздоров. Да, они родом из одной деревни, но Голубь — сын батрака, а Угрюм — йомена. Хотя только второй сын.
— Которому, по обычаю, достанется наследство с гулькин нос.
— Угрюм сам стремился попасть к нам в сотню, и он умелый лучник.
— Если бы только причины набирать эту армию никогда не существовало! — воскликнул я.
Ликон посмотрел в сторону деревни, а потом туда, где длинное, нарезанное полосками поле венчало низину, а крестьяне старательно пропалывали свои грядки. И заговорил с внезапной страстностью:
— Мы обязаны защитить своих соотечественников, мастер Шардлейк. Потому-то и была собрана эта армия. А теперь я должен выяснить, куда отправился капитан.
И с этими словами Джордж зашагал прочь.
— Кажется, я обидел его, — сказал я Бараку.
— Ему полезно знать, что думают люди об этой войне.
— Тем не менее в конечном счете он прав: мы должны защитить себя. И сделать это предстоит ему и его солдатам.
— А знаете что, — проговорил Джек. — Давайте сходим в деревню. Я не возражал бы против ломтя бекона.
Настоящего центра у деревни не было: вытянутые дома самого разного размера сгрудились в ней как попало, и между ними вились тропки. Перед невысокой пекарней, квадратной и приземистой, был выставлен стол с беконом и толстыми ломтями ветчины. Несколько солдат о чем-то оживленно спорили с теми пожилыми женщинами, которые встретили нас у деревни и теперь стояли за импровизированным прилавком. Похоже, тут вновь не обошлось без Угрюма, который и затеял перебранку. Из домов тем временем выходили новые селяне.
Одна из женщин размахивала полученной от Угрюма монетой с тем же отчаянием и яростью, которые я видел десять дней назад на рынке в Чипсайде.
— Да это разве деньги? — кричала она. — Это не серебро! Стыдно вам, солдатам короля, обманывать бедных крестьян!
Угрюм успешно отбивался, огрызаясь:
— Это одна из новых монет, бестолочь ты деревенская! Это тестун, шиллинг такой!
К нему направился суровый с виду старик.
— Не смей оскорблять мою жену, обезьян! — заявил он, оттесняя в сторону скандального лучника.
Другой солдат тут же, шагнув вперед, толкнул старика:
— И ты не трогай Угрюма! Хоть он и обезьян, но наш обезьян!
Капрал Карсвелл поднял руки:
— Пошли, парни. Не нарывайтесь на неприятности, иначе нам придется весь день маршировать в джеках.
— Да что эта деревенщина понимает в монетах! — проговорил Угрюм с насмешкой.
По собиравшейся толпе пробежал многозначительный ропот. Босоногие детишки с увлечением наблюдали за происходящим.
— Прошу вас успокоиться! — выкрикнул Карсвелл. — Наш обезьян говорит правду, это действительно новые монеты нашего королевства!
Угрюм бросил на него красноречивый взгляд.
— Тогда платите нам старыми! — выкрикнул какой-то молодой селянин.
Голос подал юный стрелок Ллевеллин:
— Все старые деньги мы истратили. Прошу тебя, добрая женщина, мы три дня ничего не ели, кроме хлеба и сыра!
Старуха-продавщица скрестила на груди руки:
— Это твоя забота, мой милый.
— Эту бы вот каргу взять да и выставить против французишек! — продолжал вопить Угрюм. — Только увидят ее, тут же разбегутся!
Вперед шагнула парочка селян покрепче. В отчаянии посмотрев по сторонам, Карсвелл увидел меня и указал в мою сторону:
— Вот, смотрите, с нами едет джентльмен, адвокат. Он подтвердит наши слова.
Крестьяне уставились на меня злыми глазами. Чуть поколебавшись, я кивнул:
— Действительно, король выпустил новую монету.
— Ага, и солдаты теперь возят с собой горбунов-адвокатов, чтобы дурить народ! — Ничто не могло убедить старую женщину.
Крестьяне одобрительно зашумели.
Я поднял руку и попробовал их вразумить:
— Видите, на монетах голова короля?
— Это не серебро! — выкрикнула пожилая селянка прямо мне в лицо. — Я знаю, каково настоящее серебро: и на вид, и на ощупь!
— Просто оно смешано с медью. В Лондоне считают, что эта монета стоит восемь пенсов старыми деньгами.
— Девять пенсов! — с надеждой попытался поправить меня один из солдат.
— Восемь, — жестко повторил я.
Старуха покачала головой:
— Какая разница. Мне не нужна эта жестянка!
— Помолчи, Маргарет, — вмешался один из стариков. — Мы же закололи свинью Мартина, и теперь нам надо продать мясо.
Я достал свою мошну:
— Хорошо, давайте я заплачу вам старыми деньгами. А потом солдаты возместят мне расходы новыми шиллингами.
По толпе деревенских жителей пробежал одобрительный ропот. В глазах старухи еще не угас огонек подозрительности, но она согласилась:
— Ладно, можете забрать все мясо за четыре шиллинга подлинным серебром. Учитывая, как вы тут над нами изгалялись, я должна была бы потребовать пять шиллингов, но, так и быть, остановимся на четырех.
