Его талантливая курсанточка теперь была одной из самых примерных учениц, но он продолжал давать ей частные уроки, будто бы по сложившейся традиции и из желания образовать её сверх установленной программы – чего он ни перед кем и не скрывал – а на самом деле с совсем иным, тайным расчётом.
Для тех немногих соучениц, что не завидовали ей и, несмотря на её замкнутость, относились к ней дружелюбно, у Даны в последнее время появилась невиданная, мягкая, полная очарования улыбка, с ямочками на щеках и тёплым сиянием опушённых густыми ресницами колдовских глаз. Такая же улыбка была у неё припасена для интеллигентного, постоянно словно бы до полусмерти уставшего, ни при каких обстоятельствах не повышающего голос доктора Киршнера, на котором серая эсэсовская форма – всегда какая-то пожёванная – смотрелась так, будто он надел её за неимением другого костюма. И, наконец, такая же улыбка была у неё и для Штернберга. Казалось, девушка готова проводить в его обществе хоть целые дни напролёт. Она задавала ему вопросы, она терпеливо – судя по осмысленности её кратких, но дельных замечаний – следила за ходом его рассуждений и иногда, при случае, со спокойной деловитостью повествовала о своей лагерной жизни.
Дана рассказывала, что всё ещё не приучила себя смотреть на пищу как на нечто обыденное. В концлагере заключённые постоянно говорили о еде. Пища была священна. Раздача пайка становилась важнее ежеутренней процедуры выволакивания из бараков трупов умерших за ночь людей. Необычайно популярной была тема экзотических блюд: заключённые пожирали фантазии, дрожа от наслаждения. Некоторые, совсем обезумев от голода, выменивали жалкий паёк на сточенный карандаш и клочок бумаги, чтобы жадно записать услышанные рецепты – и на следующем же обыске все эти сокровища изымались и выбрасывались эсэсовками. Другие, подобно бездомным собакам, под ржание охранников рылись в мусорных кучах в поисках объедков. Такие умирали прежде остальных – от изнурительных кровавых поносов. Посылки с воли были неслыханной роскошью. Они бережно запрятывались или тщательно делились; из-за них ночью запросто могли придушить. На заводе, куда гоняли работать узниц из барака Даны, некоторые цеховые мастера тайком подкармливали пошатывающихся от голода девушек и женщин. Сама Дана несколько раз получала спасительные свёртки с хлебом и варёным картофелем. Каждый шаг узника мог стать последним на пути к крематорию – но больше пыток, виселицы или пули Дана боялась быть растерзанной собаками. В том самом первом лагере, куда она попала после ареста, весельчак комендант обожал натравливать на заключённых своих овчарок. Собаки до сих пор вызывают у Даны дикий страх…
Штернберг никак не мог понять, была ли в рассказах девушки какая-то определённая цель – ужаснуть его, заставить почувствовать себя виноватым – или это просто являлось самым важным из того, что у Даны имелось своего и чем она хотела поделиться, однажды она даже высказывала опасение, что её откровения будут ему неинтересны – его больно зацепило это слово. Она ему доверяла – уже настолько, что однажды открыла то, о чём он давным-давно догадался: что боится она не только собак, но и людей, и больше именно тех, кто слеплен по образу Адама, а не Евы. Миловидным узницам «неарийского происхождения» всегда грозила опасность угодить в специальный публичный дом для особой категории кацетников вроде капо или доносчиков – попадавшие туда обычно возвращались в барак уже через несколько месяцев, больные сифилисом и беременные. Изнасилования в концлагерях не были редкостью, но ещё чаще затевались омерзительные развлечения с девушками-заключёнными, иногда прямо перед всем бараком, когда эсэсовцы, блюдя расовый закон, обходились тем, что щипали и терзали свою жертву, засовывали в неё бутылки, палки или стволы автоматов. Замолчите, я не желаю больше слушать! Это был первый и последний раз, когда он оборвал её монолог. Она посмотрела на него тёмно-зелёными, как стоячая вода, лишёнными блеска глазами, и впервые в жизни он ощутил стыд за всё своё мужское племя.
Дана почти перестала его бояться и устало отставила в сторону тяжёлый щит непрестанной бдительности. И Штернберг – к своему тайному, несколько принудительному стыду и ещё более тайному, абсолютно всевластному удовольствию – начал этим пользоваться.
Под его руководством Дана училась обращению с кристаллом. Задания пока были из самых простых: выяснить, как выглядит обстановка определённой комнаты в «офицерском» корпусе, куда курсантам не было ходу, или подробно описать внутреннее убранство церквушки в деревеньке под бывшим монастырём, которую Дана ни разу не посещала.
