Она садилась спиной к зашторенному окну, так, чтобы стоявший перед ней на столике хрустальный шар не пятнался ни единым отблеском – Штернберг, зайдя сзади, следил за её действиями, попутно рассказывая, почему для кристаллов губителен солнечный свет. Затем девушка протирала шар влажной тряпкой и брала в накрытые чёрным бархатом ладони. И покуда она, отрешившись от всего на свете, смотрела внутрь сферы, стараясь привыкнуть к тем резким, встряхивающим ощущениям, когда начинаешь что-то видеть, Штернберг осторожно склонялся вперёд всем своим длинным корпусом, досадуя на малейший скрип ремней, с леденящим чувством, будто повисает над бездной, и вдыхал пепельный аромат её волос, тонул взглядом в тёмно-русом море, сплошь состоявшем из пушистых волн – вскоре он познал их мягкую упругость, отважившись невесомо коснуться губами выбившейся пряди. Постепенно подобные воздушные прикосновения стали непременной составляющей ритуала. Наклонившись через её плечо, он неправдоподобно близко видел перед собой её бледное лицо, спокойно опущенные чёрно-бурые ресницы, по-детски отчётливую голубую жилку на виске – и лишался дыхания, вспоминая, что когда-то едва не уничтожил своим свинцовым приказом эту красоту, эту живую тайну…
Но её ресницы вздрагивали, как у человека, готового проснуться – сеансы ясновидения продолжались хорошо если полторы-две минуты – на сеансы обожания у него было, соответственно, ровно столько же – и Штернберг, мгновенно выпрямившись, отворачивался, нервно теребя край портьеры.
От этих жутковатых опытов то ли над её доверчивостью, то ли над собственной выдержкой его так морило и вело, что он боялся как-нибудь, при особенно неустойчивом наклоне, рухнуть на неё, словно покосившееся дерево на хрупкий цветок. Была и иная угроза: на первых порах курсантка вздрагивала от неожиданности и специфического ощущения полёта в пустоту, когда начинала видеть, и её непредсказуемые дёрганья головой запросто могли оставить его с разбитым в кровь носом. И, наконец, существовала вероятность самого невообразимого: увидев некий знак в кристалле, раньше времени очнувшись от транса, что-то почуяв и – внезапно обернувшись – что тогда она сделает? Отпрыгнет, побежит, хлопнет дверью? – по-прежнему, кстати, распахнутой, и в этом тоже крылась опасность. Разразится неуклюжей, нарочито-вульгарной девичьей руганью? Вновь возненавидит его?.. Но даже страх разрушить всё с таким тщанием возведённое не удерживал его от рискованных, запретных подкрадываний, напоминавших тайный обряд.
И всякий раз потом Штернберг думал о том, что он, в сущности, то же, что оберштурмфюрер Ланге, только вымуштрованный, с инстинктами, придавленными кипой гимназических и университетских книг; и ещё – что на нём эсэсовский мундир, а на руке его ученицы – концлагерное клеймо. Банальнейшая тупиковая бессмыслица.
Но на следующем уроке эксперимент возобновлялся. Впервые Штернберг, чья память была переполнена чужими ощущениями подобного рода, не сравнивал свои переживания ни с какими из подслушанных. У него даже мысли не возникало сопоставлять: нынешнее было слишком его, неотделимое от состава крови.
Он не давал эксперименту самопроизвольно расширяться и занимать в его жизни места больше, чем эта злосчастная бесперспективная частность того заслуживала. Однако его всячески пестуемая сдержанность всё чаще переходила в мучительную скованность – тогда как Дана вела себя всё проще и свободнее в его присутствии.
– Доктор Штернберг, а можно вас спросить? – начала она однажды, изящно опёршись на острый локоток, заглядывая ему в лицо.
– Спрашивайте.
– Почему вы стали служить в СС?
– Почему?.. – Штернберг усмехнулся, скрывая растерянность перед столь неожиданным вопросом. – Ну, в сущности, всё очень просто. СС и «Аненербе» – это свобода научных исследований, достойный оклад и карьерный рост. А я, знаете ли, карьерист. И очень люблю деньги.
– Ну зачем вы на себя наговариваете? Вы же совсем не такой.
– А какой я, по-вашему? – Штернберг с интересом посмотрел на курсантку. Дана пожала плечами. Он продолжал глядеть на неё, всеми силами желая прочесть её мысли. Вдруг девушка до смешного смутилась – Штернберг и не подозревал, что за ней такое водится, и почему-то больше всего сейчас боялся по-идиотски смутиться вместе с ней. Дана принялась нервно заглаживать за ухо короткие прядки, с напускным интересом изучая собственную тень на стене.
– Какой-какой, – досадливо пробормотала она. – Обыкновенный фриц. Хозяин.
Штернберг очень надолго замолчал. Затем серьёзно произнёс:
– Вот что, Дана. Всегда подчиняйтесь вышестоящим только рассудком. Подчиняйтесь лишь в том случае, если подчиниться – выгодно, и никак иначе. Это очень важно, это один из законов выживания, если угодно.
Дана задумчиво улыбнулась.
– На общих занятиях я совсем другое от вас слышала. А вы именно так и подчиняетесь?
– Только так.
Дана вновь непринуждённо облокотилась на стол, но потом как-то сжалась, нахохлилась.
– Доктор Штернберг, вы меня всё-таки простите, ну пожалуйста, за то, что я вас тогда ножом…
