– Мы уедем в Швейцарию?.. – прошептала Дана, стиснув его запястья горячими руками. В уголках её глаз дрожали светлые слёзы. – Мы вдвоём уедем отсюда прямиком в Швейцарию? Навсегда-навсегда?
Он лишился голоса. Было мгновение, когда оберштурмбаннфюрер СС стоял на самом краю бездонной пропасти, и кто-то, никогда не носивший униформы, целился в него из ружья, заряженного патронами с серебряными пулями, чтобы, без сожаления отправив эсэсовца в небытие, повторить: «Навсегда-навсегда», подхватить на руки свою ученицу, отнести её к автомобилю и стуком захлопнувшейся двери обрубить прошлое, чтобы укатить в сияющее будущее, где его ждут счета в швейцарских банках и целый свободный мир, преподнесённый в дар одной девушке, не видевшей пока в жизни ничего, кроме тюрьмы. В этом мире не будет беснующихся в одурелом эфире надсадных речей, зарева крематориев, выстрелов, вминающих в землю безоружные толпы, полосатых роб и колючей проволоки. И, вероятнее всего, на политических картах этого мира скоро станет ровно одним государством меньше…
– Нет, – тихо сказал Штернберг. – Я, к сожалению, с тобой поехать не смогу. У меня слишком приметная внешность. Тебя будет сопровождать Франц, его документы уже подготовлены. Вы вместе пересечёте границу, и он довезёт тебя до отеля. Тех денег, что я тебе дам, при экономных расходах должно хватить надолго…
– А вы приедете в этот отель позже? – со звонкой настойчивостью спросила Дана. Глядя в полные дрожащего сияния зелёные моря её умоляющих глаз, невозможно было произнести «нет». Но всё же Штернберг осмелился. Прозрачные моря мгновенно покрылись тусклым льдом.
– Почему вы со мной не поедете? – глухо спросила она и резко отвернулась. На последнем слове её голос переломился, как обугленный стебель.
– Дана… Моя страна находится в состоянии тяжелейшей войны. Что бы там ни трещали пропагандисты, положение критическое, почти безвыходное. Так вот, если я уеду, оно станет совсем безвыходным.
– Ну и пусть! – яростно выкрикнула девушка. – Для кого вы собираетесь искать выход? Для вашего фюрера, что ли, который и затеял эту чёртову войну? Для коменданта Равенсбрюка? И его кодлы? Да пускай они все тут сдохнут под бомбёжками, туда им и дорога, вам-то что?!
– Дана, я прекрасно понимаю, что ты и полмира в придачу хотели бы сейчас видеть Германию не иначе, как раскатанной в пустыню русскими танками. Наверное, это даже было бы справедливо. Хотя бы из-за Равенсбрюка. Но это моя страна, какой бы она ни была. Если я сейчас покину её, я буду никто. Тень без имени, без прошлого… Кто это вон тот длинный тип? А, так… Беглый нацист. Подрапал, когда понял, что его шайке ничего не светит. Как крыса с тонущего корабля… Это до тошноты банально звучит, но человек без родины – всё равно что дерево без корней.
– Значит, я и есть дерево без корней, – вставила Дана.
– Ты так выросла. Есть такое пустынное растение – перекати-поле. Наступает момент, когда ему приходится отрываться от корня.
– А у вас, значит, так называемый долг. Перед вашим фатерляндом.
– Да, многие называют это именно так.
– Но вы же сами говорили… – Дана кусала губы, чтобы не расплакаться, – вы же говорили, что подчиняться нужно только рассудком, только тогда, когда это выгодно… А вам же теперь совсем невыгодно, разве не так?.. Так что ж получается, вы врали?
– Нет, я не врал, – горько сказал Штернберг. – Я очень сильно заблуждался.
– Тогда я никуда не поеду, – с мрачной решимостью заявила девушка. – Я вот сейчас возьму этот дурацкий паспорт и порву его на куски, – она и впрямь хищно вцепилась в документ, но, едва взглянув в лицо Штернбергу, аккуратно положила книжечку на место. И тут из её глаз брызнули слёзы, яркие, словно звёзды утренней росы в лучах солнца. Она плакала, как жестоко наказанный маленький ребёнок, взахлёб и навзрыд, широко раскрывая рот. Штернберг, насквозь пронзённый этой вспышкой, будто раскалённой иглой, упал перед девушкой на колени и гладил её мокрое лицо, бормоча какую-то бессмыслицу, валом идущую мимо сознания.
– Да-а, ну конечно, прямо так всё и будет хорошо… – тянула Дана в ответ на его бессодержательные утешения, давясь плачем. – Я ведь спрашивала у кристалла про ваше будущее, если хотите знать… Всё боялась вам рассказывать, всё надеялась, кристалл врёт… Я уже целый месяц смотрю в него с одним и тем же вопросом. И знаете, что я вижу? Там сплошной снег, и холод, и каменюки какие-то… И вы там лежите на снегу, и никого вокруг нет, а возле вашей головы кровь, понимаете, кровь! Огромнейшая лужа крови, она пропитала весь снег кругом… И я каждый раз только это и вижу… Только это…
Её колотило от рыданий. Штернберг держал её пылающее лицо в своих холодных ладонях и просто погибал от ужаса, что из-за него она так мучается.
