Штернберг ненадолго вернулся в школу «Цет», чтобы руководить распределением курсантов, и заодно привёз чемодан с комплектом женской летней одежды, а ещё – большую бутыль с раствором перекиси водорода. Всё это он отнёс в ту комнату в нежилой части здания с офицерскими квартирами, куда как-то весной уже приводил свою ученицу перед поездкой в город и где до сих пор хранился её шерстяной костюмчик в чёрно-белую полоску.
Но прежде следовало принять последний выпускной экзамен. Штернберг с самого начала был против тех масштабных и вполне конкретных заданий, которые руководство научного общества пожелало видеть в качестве экзаменов для выпускников школы «Цет». Расследование преступлений, поиск месторождений, даже предсказание бомбардировок или отдельных наступательных операций, всё, что угодно – только не касаться общей ситуации на фронтах, только не иметь дела с масштабными пророчествами… Свою позицию он объяснял тем, что такие задания, в силу «временных неудач немецких войск», могут оказать «разлагающее влияние» на моральный дух курсантов. На самом деле Штернберг попросту боялся. Он не представлял, что предпринять в случае, если бывшие лагерницы сговорятся между собой, обратятся к будущему Германии на тренировках по ясновидению, когда им на очень ограниченное время выдают кристаллы, а затем сверят свои видения…
Переубедить руководителей «Аненербе» в отношении сути выпускных заданий Штернбергу не удалось.
Все экзамены в школе «Цет» состояли из ужасающе актуальных задач.
На последнем испытании – экзамене по ясновидению – курсанты составляли общую схему линии фронтов: каждый выпускник отвечал за отдельный участок. И когда после окончания экзамена Штернберг собрал все схемы и уже в своём кабинете разложил их на полу – перед ним открылась вся мощь наступления на Востоке. Утром он запросил последние фронтовые сводки. Эти лежащие перед ним грубо нарисованные схемы с торопливо записанными названиями городов были предельно точны. Он и его команда преподавателей, похоже, всё-таки оказались хорошими учителями.
Линия фронта неумолимо движется на запад. Немецкие войска вытеснены из Выборга, окружены под Витебском, идёт наступление в Белоруссии… А на Западе тем временем разгорается костёр второго фронта: американцы захватили Шербур.
Штернберг стоял над этой огромной составной картой и не находил в себе сил собрать разложенные по полу листки.
А потом случилось именно то, чего он так боялся. В дверь кабинета тихо постучали, и, когда он открыл дверь, увидел курсанток-лагерниц. Здесь были почти все – кроме Даны… Впервые за всё время преподавания в школе «Цет» Штернберг почему-то вдруг обратил внимание на то, что многие курсантки значительно старше него. Все они неподвижно стояли и молча смотрели ему в лицо, и он внезапно осознал, какая растерянная у него сейчас, должно быть, физиономия. А в проёме наверняка видно треклятую карту…
Курсантки расступились, пропуская вперёд фрау Керн, и та, нервничая, путаясь в словах и пряча глаза, осторожно заговорила:
– Вам об этом всё равно донесут, доктор Штернберг. И мы решили сказать вам сами. Эта задержка на экзамене… Мы намеренно не стали вовремя сдавать кристаллы. Мы договорились… хотели увидеть окончание войны…
– И что же вам удалось увидеть? – спросил Штернберг, надеясь, что у него не слишком бледный вид. Три с лишним десятка курсанток. Тридцать пять первоклассных сенситивов. Так что они разглядели? И насколько схожими были увиденные ими картины?
Штернберг неловко кашлянул и постарался добавить как можно строже:
– Только прежде всего хотел бы напомнить вам о том, о чём не раз предупреждал вас всех: чем масштабнее предсказание, тем больше шансов ошибиться.
– Мы увидели одно и то же, – извиняющимся тоном, почти шёпотом произнесла фрау Керн. – Разрушенные немецкие города. Мне… то есть нам… нам всем очень жаль, доктор Штернберг. – Она сделала слабое движение, будто хотела коснуться его руки, но передумала. Он молча переводил взгляд с одной курсантки на другую, и они в большинстве своём, как всегда, не выдерживали, опускали головы – но не все, теперь уже не все.
Именно тогда Штернберг почувствовал то, чего мучительно не мог понять и что его по-настоящему напугало. Эти женщины, многие из которых прошли самую бездну концлагерного ада, теперь отнюдь не злорадствовали. Немыслимо, невероятно – но они Штернбергу почти сочувствовали.
Вечером он отправился выполнять весьма тягостную обязанность – объявлять курсантам места их назначения. Штернберг знал, что во время этого мероприятия, когда все выпускники соберутся в большом зале, и он лично будет зачитывать список на распределение, чужие эмоции – чьё-то огромное облегчение, чьё-то глухое отчаяние – будут окатывать его подобно огромным волнам, то горячим, то нестерпимо-холодным. Ведь часть выпускников будет направлена на восточные земли, так близко от фронта…
Назавтра Штернберг привёл Дану в потайную комнату. Всё необходимое для предстоящей процедуры он заготовил ещё с вечера.
