Вдруг Штернберг, размахнувшись, далеко отшвырнул белую розу, служившую ему указкой. Роза упала у стены, в тот угол, откуда все кресла были заблаговременно отодвинуты. Штернберг встал среди металлических зеркал, напротив самой высокой из вогнутых плоскостей, и словно бы задумался о чём-то. Простояв так с полминуты и совершенно ничего сверх того не сделав, он под прицелом кинооператора поднял с паркета розу и с поклоном преподнёс её Зиверсу.
– И что всё это должно означать? – строго спросил тот.
Штернберг с нарочито-скучающим видом посмотрел в окно. Оператор навёл объектив камеры на руки Зиверса. По аудитории прокатился возглас: за считаные секунды роза поникла, увяла и засохла – свернулись и пожелтели белые лепестки, съёжились и потемнели, словно под жаром пламени, свежие зелёные листья, а затем венчик на глазах рассыпался в труху, и от цветка остался лишь мёртвый, будто обугленный стебель в истончившихся шипах. Зиверс испуганно отбросил его от себя и поспешно обтёр платком пальцы.
– Это время. Всего лишь время, штандартенфюрер, – Штернберг усмехнулся. – Оно, как видите, страшнее всех ядов, когда-либо изобретённых людьми. А теперь, господа, самое интересное, – продолжил он, не обращая никакого внимания на возражения Зиверса. – Не столь уж сложна задача обратить розу в пепел – но попробуйте воссоздать из пепла розу!
Штернберг подобрал с пола сухой стебель и, сопровождаемый кинооператором, отнёс его в пустую часть зала. Затем вновь встал среди металлических макетов и после полуминуты сосредоточенного молчания вернул скептически хмурившемуся Зиверсу то, что оставалось от розы – а вернее, уже то, что на глазах становилось ею. Все привстали из-за столов, оператор подался вперёд: поразительное зрелище было сравнимо разве что с той картинкой, какая возникает на экране, когда киноплёнку проматывают задом наперёд. Высохший стебель наливался соком, чёрные скатыши стремительно расправлялись в глянцевые листья, из ниоткуда возникли увядшие лепестки, которые за считаные секунды посветлели и свернулись в тугой полураспустившийся бутон.
Возрождённую розу стали передавать из рук в руки, все её нюхали и теребили.
Тускло поблёскивавший глаз кинокамеры неотрывно следил за Штернбергом: теперь он по просьбе присутствующих помещал в зону действия своей чудо-конструкции различные вещи собравшихся – наручные часы, портсигары, записные книжки – и предъявлял старый хлам, а после воссоздавал из рассыпающейся трухи исходные предметы, причём иногда они становились новее прежнего.
– Какими качествами должен обладать человек, чтобы управлять этой конструкцией? – поинтересовался Зиверс.
– Во-первых, желательно, чтобы он был сенситивом… – начал Штернберг.
– А что будет с тем, кто не соответствует требованиям, но всё-таки попытается управлять Зеркалами?
– Я видел, что бывает с такими людьми, – холодно произнёс Каммлер. – Между прочим, доктор Штернберг, ваше изобретение – антинародно. Помнится, тогда, в Бёддекене, оно на месте изжарило кавалера Рыцарского креста, а днём позже не причинило ни малейшего вреда какому-то жидёнку с каменоломни. Вы до сих пор так и не изволили всё это объяснить.
– Вероятно, даже у того жидёнка имелся куда больший процент арийской крови, чем у кавалера Рыцарского креста, – с убийственной серьёзностью изрёк Штернберг. – И, кроме того, это изобретение вовсе не моё, а древних германцев. Я лишь произвёл его реконструкцию.
Каммлер презрительно промолчал. Его острые и безжизненные, будто из голубого стекла, глаза следили за Штернбергом подобно паре дополнительных кинокамер. Штернберг знал, что Каммлер, ещё недавно сотрудничавший с Мёльдерсом, теперь отвечает за восстановление проекта «Чёрный вихрь» – бывший соратник взялся возродить разработки чернокнижника под каким-то новым названием. Кроме того, буквально накануне Каммлер получил назначение, которое наделило его исключительными полномочиями в отношении производства ракетного оружия. Штернберг отчётливо ощущал, что Каммлер был бы не прочь получить в своё распоряжение ещё и Зонненштайн.
Сидевший по правую сторону от Каммлера Гиммлер – одутловатое лицо, очочки в тонкой оправе – сменил обычную свою непроницаемую маску на горделиво-благосклонную улыбку:
– Скажите, Альрих, может ли эта конструкция возвращать к жизни погибших?
– Увы, рейхсфюрер, – Штернберг развёл руками, – воскрешение мёртвых неподвластно даже машине времени. Собственно, я ничего не стал бы утверждать, если бы сам не попытался это проделать. Перевод материи из неодухотворённого состояния в одухотворённое требует огромных, немыслимых затрат энергии.
– Но та роза…
– Роза, как вы видите, была уже срезана.
– А омолодить человека? Способно это устройство вернуть молодость?
– Я ещё не проводил подобных экспериментов…
– Всё это очень занимательно, – встрял Зиверс, – и фокусы впечатляют, для эстрады они хороши, но какое отношение имеют к фронту?
