Следом за открытым «Опелем» ехал фургон, в который солдаты погрузили модель Зеркал, Гиммлер от имени фюрера приказал, чтобы Штернберг привёз устройство в ставку. Вокруг сгустился сосновый лес. Автомобиль остановился перед шлагбаумом. Лейтенант предъявил караульному пропуск и сообщил Штернбергу, что впереди будут ещё два поста. Три зоны безопасности, автоматически отметил Штернберг и вдруг понял, что всё это ему знакомо. Те сеансы ясновидения, что он затевал несколько месяцев назад, когда следил за ныне казнённым полковником Штауффенбергом… «Он мог бы умереть и раньше, стоило лишь своевременно произнести перед рейхсфюрером пару слов, – напомнил себе Штернберг. – Интересно, каким же орденом в таком случае сегодня меня награждали бы?..»
Каждую из трёх зон разделяет проволочное заграждение, а по проволоке пущен электроток. Внешняя зона – сплошь болотистые леса, непрестанно прочёсываемые патрулями и окружённые поясом минных полей.
Не ставка, а строго охраняемый концлагерь.
Почему фюрер утвердил кандидатуру
«В признание Вашей самоотверженной работы во имя будущего нашего народа, я награждаю Вас Рыцарским крестом за военные заслуги…».
Слишком расплывчатой была формулировка в телеграмме.
«Однако фюрер несомненно знает, кому и за что будет сегодня вручать орден, – хмуро размышлял Штернберг, – вопрос в том, чего же такого ему наговорил обо мне Гиммлер, чтобы добиться моего награждения». Какие особые заслуги мог признать за исследователем древнегерманского капища человек, не раз говаривавший: «В Греции был построен Акрополь, покуда наши предки выдалбливали каменные корыта», человек, любивший повторять, что «римляне возводили гигантские сооружения, когда германцы обитали в глиняных хижинах»? Каким образом к обществу «Наследие предков» привлекли внимание фюрера, считавшего, что немцы должны помалкивать насчёт своего прошлого? И неужели важностью оккультных практик проникся тот, кто называл эсэсовских учёных «мракобесами, которые носятся с доисторическими верованиями»? Или награда причитается за те изматывающие многочасовые операции над своенравной приморской погодой, что не раз отводили от военных заводов в Киле вражеские бомбардировщики?
Человек, стоящий во главе «спаянного клятвой народа», как не уставала надрываться пропаганда. Штернберг никогда не видел его вблизи – только издали, ещё студентом младших курсов, на одном из партийных празднеств.
Тот самый человек, который своими речами доводил толпу до столь бешеного исступления, что продолжительное пребывание в этой толпе грозило телепату нервным срывом…
В оккультном отделе поговаривали, будто Гитлер тоже является сенситивом. Штернберг не слишком прислушивался к подобным разговорам – его отдел всегда был рассадником всевозможных слухов, – но в то же время вполне допускал, что фюрер, сам того не зная, вполне может пользоваться базовыми оккультными приёмами вроде концентрации воли или многократного представления тех картин, которые хотел бы воплотить в жизнь – не оттого ли Гитлер стал затворником в последние годы, что так ему легче создавать мыслеформы грядущих побед? Многие люди пользуются этими приёмами для достижения своих целей, сами о том не подозревая.
Из леса тянуло болотной сыростью. Позади остался пост второго круга оцепления. Слева протянулась колючая проволока, за которой были разбросаны унылые серые бараки. Маскировочные сети, распяленные над дорожками, и вездесущая охрана. Проволочное заграждение всё длилось и длилось, как зябкий сон больного заключённого, и тень концлагеря, густея, расползалась по земле, выплеснувшись из тех частых ночных кошмаров, о которых днём Штернберг старался забыть.
Во внутреннюю зону – «запретную зону номер один» – запрещалось проносить оружие. Штернберг продемонстрировал широкий оскал офицеру службы безопасности и сказал, демонстративно-неспешно снимая портупею с кобурой:
– Будьте так любезны, передайте фюреру: я, разумеется, могу сдать пистолет, но главное моё оружие всегда остаётся при мне.
