Посланницы Даны всё реже навещали его сны. Вскоре ему вовсе перестало сниться что-либо, кроме концлагерей – заснеженные пустыни, километры колючей проволоки, деревянные бараки, пулемётные вышки, дымящие кирпичные трубы и оберштурмфюрер Ланге в качестве бессменного проводника. Ещё изредка повторялся совсем другой сон: в нём Штернберг, таясь и робея, следовал за конвойными, провожающими в нижние миры человека, который с ироничной усмешкой обернулся навстречу своей, уже давно известной ему, судьбе, спрятавшейся за спинами подкупленной охраны.
Штернберг понимал, что ничего лучше этих снов не заслужил.
Солнце рассеивало остатки утреннего тумана. Столбы света торжественно стояли в бледной дымке среди древней еловой черноты и тёмной паутины влажных ветвей старых лип. Пятеро солдат, рассевшихся возле перил, молчали, словно в церкви. Молчал и караульный, которому, единственному из всех, действительно полагалось в этот час находиться на вышке и гонять от неё самовольщиков из отделения шарфюрера Фрибеля, с утра вздумавшего занять солдат полезным делом – уборкой казармы. «И чтоб под койками тоже мыли! Я ведь потом обязательно пройдусь под вашими кроватями, посмотрю! Ну чего вы ржёте как свиньи? Я что, непонятно объясняю?» – распорядившись таким образом, Фрибель убыл в штаб, где, по некоторым данным, застрял всерьёз и надолго, получая от начальства какую-то инструкцию. Утро было чудесным. Разлив воду по полу казармы, солдаты разбрелись кто куда.
Нарушая все устои дисциплины, на вышке компанию караульному составили пять бездельников. Всё равно у них здесь не было почти никаких обязанностей, и ничегонеделанье угнетало. Никто из них не знал, для чего полмесяца назад было сформировано их отделение и почему их привезли в засекреченное расположение неподалёку от Тюрингенского леса, в самую глушь.
– Ребята, я ведь вчера охренительную новость узнал! – вдруг заявил Пауль Пфайфер. – Вечером рассказать не успел.
У Пфайфера всегда были новости, и они всегда были «охренительными». Вообще, Пфайфер был такое трепло, каких ещё поискать надо. Сослуживцы раскусили его ещё в первые дни, так что его россказни не воспринимал всерьёз никто, кроме Вилли Фрая, который верил любой небылице, как ребёнок.
– Вы, наверное, слышали, что к нам на днях наш новый командир приезжает, – выдал Пфайфер своё коронное вступление. Его бесчисленные сообщения частенько начинались именно с этих слов: «Вы, наверное, слыхали, что…», и дальше обычно шёл какой-нибудь слух, расцвеченный воображением Пфайфера в самые экзотические цвета.
– Ну слышали – и что? – буркнул Радемахер. – Когда наконец он прикатит-то?
– Дня через три. И, между прочим, он не простой офицер – а генерал. Работник оч-чень секретной организации. Угадайте, какой? Самого «Аненербе»!
– Пфайфер, – строго произнёс Хайнц, – тебя хорошо засылать в тыл к врагам. В качестве новейшего оружия с гигантским радиусом поражения. Называется дезинформационная бомба. Кому угодно вынесет мозги. Надо будет предложить учёным из твоего «Аненербе».
– Я серьёзно говорю!
– Слышь, Пфайфер, по-моему, ты чего-то здорово напутал, – вставил рыжий всезнайка Эрвин, обожавший щеголять своей эрудированностью. – «Аненербе» – это Общие СС, а мы – войска СС. С каких это пор штафирки будут нами командовать? Представь себе, какой-нибудь доцент. И вот он приезжает командовать пехтурой. Чепуха ведь!
– Мало ли, может, «Аненербе» зачем-то понадобилось вооружённое отделение, – предположил Дикфельд.
– Ага, отделение… Маловато, тебе не кажется? Кому нужна дюжина новобранцев?
