Сопровождаемые офицером из здешних, появились двое. Хайнц напряжённо разглядывал их, пока они шли по плацу. Парочка была, надо сказать, весьма примечательная. Один, низенький, в унтер-офицерской фуражке с кожаным ремешком, круглолицый и коренастый – эсэсовская форма, чёрная, устаревшего образца, смотрелась на нём как фрак на фермере – пёр с собой огромный угловатый чемоданище. Другой, тоже в чёрном, был очень высок ростом. Исключительно высок, худощав и широкоплеч – последнее при столь выдающемся росте и породистой худобе придавало его фигуре рыцарское величие. У этого офицера – несомненно, особоуполномоченного – было длинное узкое лицо и нелепые круглые очки на носу, отражающие блёклое небо. Из-под криво надетой чёрной фуражки с высокой тульёй и плетёным серебристым ремешком выбивались соломенно-светлые волосы. Они падали прямо на очки и почти ложились на воротник. Оберштурмбаннфюрер. Подполковник, если перевести на общевойсковой. И ведь это при том, что офицеру на вид можно было дать ну от силы лет двадцать пять, не больше.
Круглолицый малый выглядел совсем ненамного младше своего странного командира. Хайнц не совсем был уверен в том, что мельком увидел, но, кажется, гробоподобный чемодан был прикован к коренастому малому посредством стальной цепочки и браслета на запястье – прямо как портфель с важными бумагами к иностранному курьеру.
Офицер вертел в руках трость из светлого дерева, с золотым подобием рукояти в виде каких-то растопыренных крыльев – она здорово напоминала те штуки вроде жезлов, какие Хайнц видел в одной книге про Древний Египет, на изображениях барельефов, в руках не то фараонов, не то жрецов и всяких экзотических божеств с собачьими и птичьими головами. На поясном ремне офицера справа была обыкновенная кожаная кобура, а слева висел эсэсовский кинжал очень странного вида: длиннее, чем положено, на целую ладонь, и рукоять у него была больше обычного. «Боже правый, ну и фрукт!» – подумал Хайнц.
Особоуполномоченный, коротко переговорив о чём-то с офицерами штаба, в сопровождении ротного и ординарца направился к строю. Ротный выступил вперёд и, почтительно указывая на долговязого офицера, объявил:
– Имею честь представить – ваш новый командир. Оберштурмбаннфюрер Альрих фон Штернберг. Один из ведущих специалистов «Аненербе». Особоуполномоченный рейхсфюрера. Надеюсь, вы понимаете, какая ответственность на вас ложится, – добавил он под конец менее приподнятым и более угрожающим тоном.
Высокий офицер оглядел строй. Хайнц увидел его глаза за очками. Этого не могла скрыть даже длинная чёлка: офицер был уродом. Левый его глаз, небесно-голубой, смотрел прямо на солдат, а правый, зелёный с прожелтью, очень заметно косил к переносице. И это уродство сразу поломало всю внушительность его статной фигуры и необратимо испортило приятное впечатление от тонкого молодого лица. Нелепо долговязое лохматое чучело в криво напяленной фуражке.
Офицер шагнул вперёд, обеими руками сжимая свой древнеегипетский жезл.
– Здравствуйте, солдаты! – объявил он и отчего-то ухмыльнулся, широко, до ушей, став от этого ещё нелепее и гаже. Голос у долговязого офицера был без армейской задеревенелости, бархатистый, густоокрашенный; выговор – идеальный берлинский. Ответом ему послужила мертвейшая тишина. Фрибель, отвернувшись от него, гримасничал, делая какие-то знаки отделению, но семнадцатилетние солдаты-новобранцы растерянно молчали.
– Вижу, вы от меня не в восторге, – ухмылялся офицер, – но это дело поправимое. На сегодня могу сообщить вам лишь следующее. Из вашего подразделения лично мною будут отобраны семь человек. Семеро. За судьбу остальных ручаться не берусь. Вероятно, они останутся в этой части. Но может случиться и так, что они будут отправлены на фронт.
Хайнцу стало холодно, хотя день был тёплый.
Командир роты подал Штернбергу папку со списком личного состава. Вряд ли там были только имена и фамилии – иначе отчего особоуполномоченный так сосредоточенно что-то вычитывал? Указательным пальцем он лихо впечатал в переносицу сползшие очки и перевернул страницу. Из-за поредевших облаков выглянуло солнце и бросило искрящиеся блики на многочисленные перстни, украшавшие сухощавые руки офицера. А ещё яркие лучи выявили одну презабавную особенность: оттопыренные уши особоуполномоченного розово просвечивали против солнца.
Офицер начал проводить перекличку – на взгляд Хайнца, весьма неразумным и утомительным способом: после каждого «Я!» подходил к откликнувшемуся рядовому и пристально смотрел ему в лицо. И так шлялся вдоль шеренги от солдата к солдату, держа перед собой папку и трость, перехватывая всё это время от времени, чтобы не выпало, да ещё успевая поправлять очки.
Через некоторое время очередь дошла до Хайнца.
– Рихтер.
– Я!
