Высокая фигура заслонила солнце. Хайнц хмуро уставился в шею офицера. Верхние пуговицы шинели расстёгнуты, виден крахмальный ворот белой сорочки, чёрный галстук и примечательный орден поверх галстука – Рыцарский крест за военные заслуги, с мечами. Награда редкая и уважаемая. Насколько Хайнцу было известно, её получали лишь из рук фюрера. Хайнц опустил взгляд ниже, на руки нового начальника. Зачем ему столько перстней? Целая ювелирная лавка. Над обшлагом левого рукава шинели имелась нашивка – чёрный ромб, в нём белая руна – «Альгиз». Руна Жизни. Символ принадлежности к обществу «Наследие предков». Руна походила на христианский крест, только с загнутыми кверху концами поперечины. Она напоминала фигуру человека, в исступлённой мольбе протягивающего руки к небесам. Или фигуру сдающегося в плен.
От офицера пахло дорогим одеколоном, а ещё какими-то горькими травами, будто от деревенского знахаря.
«Форсун, – неприязненно подумал Хайнц. – Ишь, вырядился, как рождественская ёлка. И где только Рыцарский крест умудрился получить? Шут гороховый».
Очкастый офицер вдруг издал тихий смешок и, наклонившись к Хайнцу, вполголоса произнёс:
– Заблуждаетесь.
Хайнц так и подпрыгнул. Его мгновенно прошиб холодный пот. Неужто он настолько рехнулся, что проговаривает вслух свои мысли, да ещё прямо перед лицом высокого начальства?.. Хайнц чуть не сел на брусчатку, разом ослабевшие ноги отказывались держать его. Он в ужасе смотрел на оскорблённого им офицера – но тот лишь усмехнулся и направился к следующему по списку солдату.
Хайнца подташнивало от ужаса: в единый миг припомнились все слышанные когда-либо истории про то, как рядовых, оскорбивших больших начальников, отправляли под трибунал.
Офицер в чёрном тем временем отдал папку услужливо подскочившему ротному и объявил солдатам:
– Завтра с каждым из вас я проведу индивидуальное собеседование. Запомните: вы можете говорить что угодно и как угодно – но не смейте мне лгать. Лжецов буду наказывать самым строжайшим образом. А теперь – все свободны до завтрашнего утра.
Солдаты в алфавитном порядке исчезали в недрах кабинета. Обратно не возвращались: скорее всего, их выводили из здания штаба расположения каким-то другим путём, чтобы они не сумели рассказать находившимся в неведении товарищам о сути таинственного собеседования. Некоторые заходили с жалкими, испуганными лицами, другие делано храбрились. Всё это напоминало Хайнцу приём у врача с какой-то очень редкой и крайне неприятной специальностью.
Вчера в казарме до самого отбоя спорили: так на кой всё-таки чёрт офицеру из «Аненербе» сдались семеро рядовых? Хайнца же беспокоил не столько этот вопрос, сколько отчаянная боязнь того, что высокопоставленный чиновник ещё припомнит ему случайно сорвавшиеся с языка – или не сорвавшиеся, но, тем не менее, каким-то образом услышанные – слова.
За секунду до того, как дверь в очередной раз отворилась, молчун Харальд, всё это время сосредоточенно смотревший прямо перед собой, вдруг наклонился к Хайнцу и прошептал:
– А я знаю, для чего мы нужны уполномоченному рейхсфюрера. Он отберёт тех, кто способен совершить подвиг.
– Какой ещё подвиг? – нахмурился Хайнц. – С чего ты взял?
– Догадался, – таинственно ответил Харальд и тут же вскочил, услышав свою фамилию.
На одного человека особоуполномоченный затрачивал около получаса. Время близилось к обеду. Хайнц, с утра маявшийся головной болью, в тоске огляделся по сторонам – кроме него в коридоре оставалась лишь пара человек.
– Рядовой Рихтер!
Просторная хорошо освещённая электричеством приёмная. Круглолицый парень в чёрном, ординарец особоуполномоченного, вывел из-за одной из дверей обморочно бледного, дрожащего Харальда Райфа. У Хайнца всё внутри осыпалось, когда он увидел лицо сослуживца. А ординарец, пропуская в кабинет Хайнца, радушно произнёс, сопроводив слова пригласительным жестом заправского дворецкого:
– Прошу.
Хайнц на ватных ногах зашёл. Он ничего не видел вокруг, только огромный стол прямо впереди и офицера, сидящего за ним. Штернберг крест-накрест сложил руки и, склонив голову к плечу, исподлобья глядел на Хайнца. В зловещей черноте мундира было что-то иезуитское. Вообще-то к осени сорок четвёртого даже самые замшелые тыловики позаботились обзавестись полевой, серой, униформой, хотя бы для того, чтобы не стать объектом насмешек со стороны сослуживцев, но этот эксцентричный чиновник, похоже, плевать хотел на любые правила.
Хайнц вскинул правую руку, совершенно не чувствуя ни её, ни ног под собой, и словно со стороны услышал собственный хриплый возглас:
– Хайль Гитлер!
– Присаживайтесь, – не потрудившись ответить на приветствие, Штернберг улыбнулся в своеобычной отвратительной манере, от уха до уха, и указал на стул с гнутыми ножками прямо напротив стола. Тьфу, и чего он лыбится постоянно… с такой-то мордой… и очки эти идиотские…
Хайнц сел на краешек стула, сложил руки на коленях, нервно переплетя пальцы.
– У вас сильно болит голова, – изрёк офицер. Это был не вопрос, а констатация факта.
