«А как ты узнал, пугало косоглазое», – машинально подумал Хайнц.
– Это же очевидно, – ответствовал Штернберг с характерным тихим смешком. В его неистребимой шизофренической ухмылке Хайнцу чудилось что-то чрезмерное и неестественное. – Ничего, скоро вы будете чувствовать себя лучше. Только давайте всё-таки без столь прямых характеристик, я имею в виду мою наружность.
Хайнц от ужаса даже дышать перестал. Ну точно – мысли читает… Хайнца удивил даже не сам факт, что человеческие мысли, оказывается, можно читать и кто-то умеет это делать; гораздо больше изумило – и напугало – то, что новая данность так быстро и буднично обрела место в повседневности. Его новый командир – телепат. Хайнц растерянно поглядел на офицера, а затем пристыженно уставился в пол. Да ведь это ж, наверное, запросто рехнуться можно, когда постоянно слышишь, что о тебе думают окружающие. В особенности если имел несчастье с такой рожей уродиться…
Офицер откинулся на спинку готического, с остроконечными навершиями вроде пинаклей, кресла.
– Вам не хочется воевать, – это был полувопрос-полуутверждение.
– Никак нет, оберштурмбаннфюрер! Это мой долг перед родиной и перед фюрером, и я всегда готов его исполнить.
– Разумеется, это ваш долг – то есть обязанность. Я вас не про обязанности спрашиваю. – Штернберг ждал.
– Я… я действительно готов идти на фронт, раз так нужно моей стране…
В комнате надолго воцарилась тишина. Офицер молчал, и это его молчание словно вытягивало что-то из Хайнца.
– Виноват, оберштурмбаннфюрер… н-но я…
В самом деле, да разве можно о таких вещах с начальством разговаривать?!
– Я считаю… что… в-виноват… ну не должны люди убивать друг друга. Да, я знаю, жизнь любого ненемца ничего не должна для нас значить… это просто слабость, то, что я говорю, а мы не должны быть слабыми, но… – слова находились с трудом, словно медленно всплывали из чёрной глубины стоячего водоёма, но и остановиться, свернуть на проторённую дорожку «солдатского долга» Хайнц уже не мог. Ему снова стало очень страшно. В открытую высказывать антивоенные, пораженческие мысли прямо перед посланцем рейхсфюрера…
Штернберг вздохнул, картинно запрокинув голову и закатив глаза.
– О Санкта-Мария и все великомученики. Вот она, наша молодёжь. «Резкая, требовательная и жёсткая». «Похожая на диких зверей». Да неужто вы всерьёз полагаете, что я ехал в такое захолустье лишь ради того, чтобы пару-тройку парней отправить в концлагерь или в штрафбат?
Скучающий наигранно-усталый тон, пренебрежительная усмешка – всё это было просто оскорбительно. И Хайнца внезапно прорвало.
– Я знаю, долг каждого немца – пожертвовать собой ради Германии. Да, это честь, умереть для победы… Но мы ведь всё отступаем и отступаем! Русские перешли границу Восточной Пруссии! Ну, когда она будет, наша победа?..
Хайнц в ужасе прикусил язык. Любой погон его бы уже убил за эту неслыханную ахинею. По стене бы размазал. А Штернберг молча смотрел. Хорошо хоть, перестал улыбаться.
– В-в общем, я не хочу на фронт, но если прикажут… – жалко пролепетал Хайнц.
«Боже милостивый, ну и вляпался я, – добавил он про себя. – Что же теперь со мной будет?»
– Ладно, довольно, – мягко произнёс Штернберг. – Благодарю вас. За честность.
«А чего, – вяло подумал Хайнц, – если он мысли читает, разве он не мог просто-напросто покопаться в моей голове и выудить что ему нужно?» Хотя, похоже, офицер слышал только самые чёткие мысли. Ладно, уже легче.
– Вы считаете себя трусом?.. – опять полувопрос-полуутверждение.
– Немецкий солдат не может быть трусом, – пробормотал Хайнц, отводя глаза и стараясь ни о чём больше не думать. – Нордическая твёрдость и вера в нашего фюрера…
– А вот этого не надо, – перебил Штернберг тихо, но очень строго. – Говорите своими словами и о себе. Иначе я рассержусь.
– В-виноват. Да… – Хайнц с трудом удержался от уже въевшегося в язык армейского «так точно». – Да, я боюсь слишком многого. Мои… – Хайнц заставил себя умолкнуть. Пристальное молчание сидящего напротив человека обладало какой-то особой тональностью, настойчиво вызывающей на откровенность.
– Ваши одноклассники рвались на фронт, – продолжил за него Штернберг, – записывались добровольцами, а вы подумали – и побоялись. Попробовали только представить, как ваши родители получают похоронную.
Хайнц съёжился от стыда: ну вот, этого не хватало. Сейчас ещё и про родительские знакомства всё прочтёт. Про то, как отец устроил единственному сыну службу в глубоком тылу…
Штернберг едва слышно усмехнулся.
– Я пытаюсь бороться с собой, – принялся оправдываться Хайнц, – я знаю, солдат не должен быть трусом, но я никак не могу…
– А чего именно вы боитесь? И боитесь больше за себя или?..
Хайнц помолчал, подумал.
– За себя я боюсь, только если какой-нибудь страшный позор. Или какая-нибудь невероятная боль и мерзкая, мучительная смерть. А так-то я смерти, пожалуй, не боюсь, только вот умирать слишком рано не хочется. А ещё я боюсь за родных…
– Кем бы вы хотели стать, когда война закончится?
Хайнц замялся.
– Вообще-то… я бы хотел писать книги… – Хайнц поднял глаза на офицера – не смеётся ли?
