Штернберг снова улыбнулся, но теперь его улыбка не показалась Хайнцу такой неестественной и гадкой.
– Вот вы говорите о книгах. А что вы, как будущий писатель, скажете по поводу современного отечественного искусства? Хотя бы кинематограф вам наверняка доводилось посещать.
Хайнц беспомощно огляделся по сторонам. Комната была почти пустой. Лишь слева на стене зачем-то висел большой, в человеческий рост, отрезок чёрного бархата.
– Только не говорите мне, что вы не видели такие шедевры, как, скажем, «Вечный жид» или «Еврей Зюсс».
Хайнц тяжело вздохнул.
– И каковы ваши впечатления? – продолжал пытать Хайнца косоглазый офицер. Да что же такое, в очередной раз испугался Хайнц, ну в самом-то деле, чего он, издевается?
– Э-э… Разрешите, оберштурмбаннфюрер… я не буду отвечать на этот вопрос… видите ли, я… вообще не люблю кино. Как вид искусства. Я его не понимаю.
Штернберг хмыкнул.
– Ладно, как вам угодно. А теперь встаньте вон там, перед чёрным экраном.
Хайнц поднялся и отошёл к стене, к висевшему на ней отрезку чёрного бархата.
– Стойте спокойно, не тряситесь.
Штернберг, чуть откинувшись – точь-в-точь ценитель живописи перед новым полотном – с минуту смотрел будто сквозь Хайнца, насколько вообще можно было судить по его ненормальным глазам – и, кстати, Хайнц против воли стал понемногу привыкать к этому уродству. И ещё – внезапно Хайнц понял, что голова у него уже не болит совершенно.
– Думается, вы мне подходите. Идите. И между прочим – вы хотите жить долго?
– Да, конечно, – недоуменно ответил Хайнц.
– Тогда немедленно бросайте курить.
– Да я… я же так, иногда только… – пролепетал Хайнц, заикаясь. Уже не было сил удивляться.
– Всё равно бросайте, – сурово оборвал его Штернберг. – У вас лёгкие слабоваты.
Ординарец вывел Хайнца из кабинета, слегка подтолкнув его, непрестанно оборачивавшегося, в спину.
Штернберг играл «Лунную сонату» – уже по второму кругу. Играл с изысканным совершенством. Величественная мелодия, торжественная и печальная, плыла сквозь сумрак к пасмурно-серым высоким окнам, за которыми шуршал дождь. Нот перед Штернбергом не было. Он играл и смотрел в окно. Все молчали. Генерал Илефельд, стоя посреди комнаты, глухо прокашлялся, и это послужило неким сигналом для его подчинённого, штандартенфюрера Верница, который, по плану Илефельда, должен был руководить охраной грядущей операции «Зонненштайн». Верниц был раздражён даже больше своего начальника и, в отличие от него, не пытался этого скрыть. Он шумно поднялся, со скрежетом протащил по паркету стул и громко сказал:
– Ну что ж, если оберштурмбаннфюрер изволит прекратить бренчать, то, возможно, мы возобновим прерванный разговор.
Штернберг повернулся, молча поглядел на штандартенфюрера исподлобья сквозь длинную чёлку. Пальцы его не прекращали движения – и вдруг, хищно растопырившись, оборвав мелодию, с размаху ударили по клавишам. Все присутствующие так и подскочили. Это было как будто пьяный фельдфебель прикладом винтовки шарахнул по коллекции хрусталя. Штернберг, продолжая сверлить взглядом Верница, обеими пятернями лупил по клавишам, и взбесившийся рояль изрыгал дикие, безобразные звуки. Верниц пытался что-то сказать, но за извержением дьявольских ломаных аккордов его вовсе не было слышно. Наконец Штернберг перестал истязать инструмент и тихо произнёс:
– Теперь, рискну предположить, вы твёрдо знаете, что значит бренчать, штандартенфюрер.
После этой акустической пытки он невозмутимо доиграл до конца «Лунную сонату». Никто больше не осмелился встревать.
Штернберг опустил крышку над клавиатурой и, выжидательно приподняв левую бровь, обернулся к тёмной глубине комнаты.
– Я много слышал о вас, доктор Штернберг, – тонко улыбнулся Илефельд. – И, признаюсь, я нахожу для себя крайне нежелательным ссориться с вами. У нас мало времени. Завтра следует утвердить план операции, а не заниматься выяснением прав и обязанностей. Я уже понял, что самым лучшим решением для вас было бы просто-напросто отправить меня обратно в Берлин, не так ли?
– Вы прямо-таки ясновидящий, группенфюрер, – нагло улыбнулся Штернберг.
– Моё присутствие на мероприятии не обсуждается. Вы не располагаете полномочиями выдворить меня отсюда, как бы вам того ни хотелось. Я представляю здесь фюрера, как независимый наблюдатель. Он ждёт моего доклада, я обязан доложить ему обо всём, – на последнем слове Илефельд сделал особое ударение. – И мне представляется странным, что вы упорствуете в нежелании сотрудничать.
– Мне многажды обещали, что на операции не будет посторонних, – Штернберг жестом остановил собиравшегося возразить чиновника. – Однако у меня возникло отличное предложение, которое вполне может устроить нас обоих.
– Рад это наконец услышать. И в чём оно заключается?
– Ментальный контроль, группенфюрер. Полная ментальная проверка лично вас, а также тех ваших подчинённых, кто будет присутствовать на операции.
– Я вынужден отклонить ваше предложение. Группа наблюдателей не должна подвергаться никакому ментальному воздействию.
