Всё, что относилось к Штернбергу, было неприкосновенно и обладало силой божественной правоты. Все его приказы, пожелания и предпочтения были священны. Едва только выяснилось, что Штернберг не переносит запаха табака, как все курящие стали стойко воздерживаться от курения и только перед сном позволяли себе несколько затяжек у открытого окна с той стороны дома, на которую не выходили окна комнат командира. Однажды утром к дому, где их разместили, пришёл Фляйг, адъютант генерала Илефельда, посланный с каким-то поручением; он имел наглость пренебрежительно бросить солдатам, умывающимся у колодца ледяной водой: «Ну, как там ваш косоглазый? Он вообще знает, что вас семеро, а не четырнадцать?» Когда Штернберг вышел во двор, Фляйг уже даже не мог кричать, потому что Радемахер возил его лицом по каменным плитам, вымазанным кровавыми соплями, а все остальные, включая Хайнца, стояли вокруг и молча смотрели. По словам очевидцев, генерал Илефельд, узнав о происшествии, в истерике требовал расстрелять дьявольскую семёрку – слыханное ли дело, солдаты до полусмерти избили офицера – а Штернберг только злорадно улыбался. Преступление осталось безнаказанным, правда, вечером Штернберг строго повелел своим «головорезам» больше ничего такого не вытворять «без специального разрешения».
Смесь ужаса и дикого восторга вызывали у Хайнца «тренировки воли», которые им устраивал командир – они, все семеро солдат, усаживались вокруг стола и думали о чём-нибудь одном, о простых и конкретных вещах: об огне, дожде или ветре… Офицер тоже садился за стол и произносил одно-единственное слово, что и задавало направление их совместным мыслям. Они думали об огне – и разложенная в центре стола газета в конце концов занималась настоящим пламенем. Они думали о грозе – и через полчаса их размышлений за окном начиналась гроза – и это в конце осени!
Командир обещал некую «генеральную репетицию», и Хайнц ждал её с нетерпением. Однако она не состоялась. С раннего утра зарядил нескончаемый дождь со снегом, и Франц невозмутимо впряг солдат в хозяйственную работу. Хайнца он послал мыть полы на втором этаже, в комнатах Штернберга. Хайнц был порядком раздосадован: ему представлялось, что командиру с его невероятными способностями было вполне по силам исправить неподходящую погоду. К тому же Хайнцу казалось, что мыть в доме полы чуть ли не каждый день – сущий идиотизм, и ничего больше.
Хайнц, однако, постыдился своих мыслей, когда сунулся с тряпкой в небольшую комнату, которая служила офицеру кабинетом. Штернберг сидел в глубоком чёрном кресле, склонив голову на грудь, взлохмаченный и растерзанный, без кителя и без галстука, в расстёгнутой рубашке, далеко вытянув закинутые на табурет ноги в хромовых сапогах, и, похоже, дремал. Большой золотой амулет в виде солнца с лучами-молниями блестел на его поджарой безволосой груди. На столе рядом стоял стакан, до половины наполненный каким-то мутным дымящимся отваром, и миска с водой. Хайнц топтался на пороге, не решаясь нарушить покой командира, но и не смея оставить невыполненной часть работы, а Штернберг приподнял лохматую голову, уставился на него ярко-голубым глазом, обведённым сизой тенью (косящий зелёный был скрыт длинной чёлкой), и тихо сказал:
– Правильно. Давайте, мойте тут, и получше. А то всё дерьмом провоняло…
Хайнц принюхался: ничем таким в комнате не пахло – только горьким отваром из трав, начищенной кожей, мылом и одеколоном. Едва уловимые запахи жилища маниакально чистоплотного человека. Видать, командир был сегодня крепко не в настроении. Хайнц принялся за работу, когда в комнату вошёл ординарец Франц.
– Шеф, с вами желает поговорить Кёрнер.
– Пошли его к чёрту… – вяло произнёс Штернберг. – Скажи ему, что я сдох и что меня закопали.
– Шеф, вся его бригада отобедала у местных и здорово траванулась, они сейчас все, кроме Кёрнера, животами маются и не могут вести необходимое наблюдение.
– Да знаю я… – Штернберг стащил очки и принялся яростно тереть лицо ладонями. – С-санкта-Мария и двадцать тысяч девственниц, откуда Господь берёт на мою голову столько отборных, круглых, стопроцентных идиотов? Вот скажи мне на милость, я им кто – сиделка в приюте для умственно отсталых? Моя обязанность – следить, какую дрянь они в рот тащат? Уволю всех к дьяволу… на Восточный фронт отправлю… тем более что недалеко уже… Ох, башка трещит…
– Я же вам говорил, нельзя принимать снотворное такими дозами. Вот теперь случилось то, что должно было случиться: оно не действует, – констатировал Франц. – Сколько вы уже не спали?..
– Четвёртые сутки, – тихо простонал из кресла Штернберг. – Четвёртые сутки идут. Если мне не удастся поспать, я сдохну. Чёрт возьми, у меня на носу ответственнейшая операция… Слушай, Франц, будь так добр… В углу чемодан, ну, тот самый… Открой его, там сбоку большая плоская бутылка лежит…
– И не подумаю, – строго возразил Франц. – От коньяка, между прочим, ещё больше голова разболится.
– Франц, будь милосерден.
– Даже не надейтесь, шеф.
– Прошу как друга.
– Вот как друг и говорю: нет. Сами же мне потом спасибо скажете.
