Обнялись с разбегу, Белоголовый оторвал от земли лёгкое девичье тело, закружил над землёй. Тонкие руки обняли его за шею, пахнуло тонким девичьим запахом, в глазах встал лёгкий туман.
– Улыба!
Бус поставил девчушку на траву, улыбался, по-прежнему не выпуская из объятий. Да она и сама не очень порывалась освободиться, прижалась к нему.
– Воротился…
– Ждала меня? – хрипло спросил он, сглатывая.
– Ждала, – прошептала она, пряча лицо. Вот так, нечаянно-негаданно, само и сказалось. Бус же, который втайне, сам себе не признаваясь, завидовал Невзору, у которого была любовь с Бусовой сестрой, теперь чувствовал какую-то странную гордость – вроде ничего не совершил, а собой доволен.
Улыба вдруг встрепенулась, освобождаясь из рук Белоголового, и громко крикнула так, что эхо отдалось в лесу, а с верхушек ближних сосен с карканьем взвилась стая воронья:
– Краса!
Первый радостный шум встречи уже схлынул, и теперь вдосталь напарившийся в бане Бус сидел за столом, уплетая за обе щёки угощение и не успевая отвечать на вопросы обсевших его со всех сторон весян. Сын Неклюда-корчмаря, сын «колдуна», сгинувший без вести во время разорения трёхлетней давности, вдруг воротился в войской сряде да ещё с коробом рассказов о дальних странах и государских делах, о далёком и непредставимо огромном для жителей лесной вёски Киеве.
Краса глядела на брата во все глаза. Она в глубине души плохо и верила в то, что он когда-нибудь воротится, невзирая на то, что гадание показало, что брат жив. Куда больше в возвращение Буса верила та же Улыба – Краса плохо верила людям, с трудом, и только тот парень, Невзор, из лесного войского дома сумел зацепить её так, что она то и дело думала о нём. И где-то его сейчас носит?
А ведь он в Киев поехал, как расставались, – вспомнила вдруг Краса. Вздрогнув, глянула на брата, который как раз рассказывал о том, как они пытались вызволить князя Всеслава из заточения в Берестове, и про то, как ему пришлось пробираться в Киев в возу сена. Встречал Бус Невзора или нет? Не столь уж и много народу должно было быть в княжьей дружине, чтобы не знали один другого, а Бус, по его рассказам должен был быть поблизости от князя.
Белоголовый, меж тем, дожёвывал уже третий пирог с зайчатиной, поглядывая по сторонам осоловелыми глазами – за время разговора, сам того не замечая, он уплёл большую миску щей с дичиной (до сих пор в щах у сбегов водилась в основном дичина – скот всё ещё берегли для расплода и разжитка), кучу пирогов с мясом, рыбой, капустой и яблоками. С трудом дожевав очередной пирог, он перевёл дух, надолго приник к резному деревянному ковшу с квасом, а поставив его на стол, бессильно отвалился к стене под необидный добродушный смех весян.
– Всё… не могу больше.
– Дааа… – протянул довольно староста Славута – он тоже был рад Бусу, хоть и вовсе не ждал его. – Ныне хорошо жить стали. Много богаче, чем сначала, когда только-только сюда добрались. Теперь и щи, и каша, и пироги, и мясо… а попервости-то и кору сосновую бывало ели, и рогоз, и лебеду… А теперь…
– Достанет и самого князя с дружиной прокормить, коль приедет сюда… – усмехнулся Белоголовый весело, – хоть бы и на полюдье.
Вестимо, князь сюда на полюдье приехать мог вряд ли, и это все отлично понимали – в полюдье дружина княжья останавливается в погостах – крупных вёсках, куда с округи свозится дань. В здешних краях погостом был Мядель, там останавливалась каждый раз княжья дружина. А только всё равно – полюби пришлись и Славуте, и прочим весянам слова Буса.
– А всё ж таки одного не хватает для полного счастья, – задумчиво сказал Бус, весело косясь на старосту.
– Чего это? – насторожился Славута, чуя подвох.
– Наших плесковских пирогов со снетками.
Засмеялись невесело.
Пирогов со снетками и впрямь не хватало. Да и в пирогах ли только дело? Куда бы ни переехал человек и как бы сладко ему там ни жилось, всю жизнь ему снятся родные края – и невысокие, поросшие густой травой холмы, обомшелые каменистые обрывы над рекой, с которых учился в детстве нырять и где едва не расшиб голову о прибрежные камни, похваляясь удалью перед девушками, высокие сосновые боры над глинистыми откосами, гудящие ветром в вершинах и низкие, чёрно-зелёные еловые корбы в низинах, где собирал грибы и играл в прятки, опасаясь не столько своих товарищей, которые могут найти, сколько прячущейся в распадках нечисти, которая глядит сквозь густой лапник и свалявшуюся шерсть зелёными косыми глазами. Родина – она всегда родина, и чем старше человек, тем больше его манят родные края, места где возрос и возмужал, где первый раз ударил топором и вонзил в землю соху, где впервой сел в седло и обнажил тяжёлый ещё для рук отцовский меч.
– Ничего, весяне, – понял их Бус. – Глядишь, воротимся ещё и на Плесковщину, тогда и поедим пирогов со снетками.
Засмеялись вдругорядь, а староста, вновь глядя настороженно, сказал:
– Так в Плескове ж и так Всеславич ныне сидит…
