– Кто это был? – спросил Боян помертвелыми губами.
– Горяй, – коротко ответил Мороз, провожая витязя глазами, и пояснил, видя, что Боян не понимает. – Он принёс себя в жертву перед боем. Сам.
– Готов ли, Бояне? – сумрачно спросил Мороз наутро, когда прикончили утреннюю выть. Он уже знал, что гусляру надо в Полоцк и ещё с вечера взялся показать ему дорогу. Боян только молча кивнул, и хозяин, не тратя больше слов, нахлобучил шапку и, на ходу накидывая свиту, молча вынырнул из жилья, чуть пригибаясь в дверях. Боян двинулся следом, за ними же увязался и светловолосый хозяйский сын – теперь Боян уже знал, что зовут его Бажен. Видно, сильно ждали первенца Мороз с женой, раз такое назвище дали.
Шли по узкой, едва ли не звериной тропе, часто нагибаясь под низко нависшими ветками. Бажен за всю дорогу по лесу подал голос всего раз – когда гусляр, которому надоело кланяться деревьям, потянулся к топорику – срубить ветку.
– Не надо бы, Бояне… – обронил он негромко, но так, что у гусляра кровь замёрзла в жилах. Никакой угрозы не было в голосе парня, но Боян враз ощутил древнюю нечеловеческую мощь леса.
Он послушался, и вновь пало длинное, тягучее молчание, которое слегка злило гусляра. Его вели такими лесными чащами и буреломами, что леший – и тот бы заблудился. А от леса немного брала оторопь – высоченные могучие ели и сосны вздымались к самому серому низкому небу, казалось, за верхушку вон той сосны облако зацепляется – отдохнуть. Как корабль к причалу. Ломать ветки у таких деревьев и впрямь не стоило…
К полудню вышли на широкую торную дорогу, по которой (было видно) не только ходили пешком, но и на телегах ездили. Примерно раз в месяц.
– Вот так и ступай, никуда не сворачивая, – Мороз махнул рукой вдоль дороги к северу и закату. – Как раз на Полоцк и выведет. Вёски коль при дороге увидишь, так там и переночевать можно, пустят. Ну, прощай, гусляр.
– Прощай, Морозе, – вздохнул гусляр. Привычным стало для него в последний месяц расставаться с людьми, а всё одно – не мог понять, что может быть, не увидятся они никогда.
Обнялись и с Морозом, и с Баженом. Потом Боян отворотился и наступчиво зашагал к северу и закату.
В Полоцк.
К Всеславу.
Лес нависал над тропой тяжёлыми ветвями.
Бус поддал ногой ворох сухой прошлогодней листвы – видно было, что по тропе почти никто не ходит. Да и вообще – Бус не был до конца уверен, туда ли он идёт, хотя Невзор и подробно рассказал ему как и какой тропой добираться до Сбеговой вёски. Жалко конечно, что Невзора самого с ними нет – Краса бы порадовалась. Но… служба княжья. А Красе радости достанет и так, – подумалось ему вдруг с непонятной досадой на Невзора. Хотя парень, который, невзирая на годы, был уже опоясанным воем, стал за время киевской жизни другом Белоголовому.
Начиная с Киева, Бус носил за Несмеяном копьё. Впрочем, это больше только говорилось так – носил копьё. Большую часть времени Бус учился. Учился воевать, учился рубиться на мечах (хотя меча у него не было), стрелять из лука, скакать в седле и без седла. Мотал на ус (хотя и усов у него пока что тоже не было) войскую науку. И, невзирая на то, что он не учился, как Несмеянов сын в лесном войском доме, Бус взаболь собирался стать воем. Опоясанным воем. А если срастётся всё как надо, то и гриднем.
Как наставник Несмеян.
А пока он носит на поясе длинный тяжёлый нож, лук со стрелами, стегач и шелом (которые у него сейчас в заплечном мешке).
Остолпившие тропу деревья вдруг расступились, открывая выход на широкую поляну. Белоголовый отвёл рукой низкую еловую лапу и замер на месте. На поляне подымалось несколько невысоких длинных холмов, поросших зелёной травой. В каждом из них темнела отвёрстая дверь – лето на дворе, и в жилищах отворяют дверь, чтобы было светлее, тем паче, что в славянском жилье дверь по обычаю выходит к югу – к стороне солнца, тепла и света. Вокруг холмов подымались плетни, за ними стояли невысокие постройки из жердей, с которых за зиму скот подъел загату. А с дальнего края высились три настоящих избы на высоких подклетах.
Дошёл.
Невзор описывал ему Сбегову вёску именно так.
Белоголовый вышел из-под прикрытия ёлки, направляясь к жилищам. Дом воина – княжий терем до тех пор, пока семьёй не обзавёлся.
Девушка возникла неожиданно, словно выросла из-под земли (на самом деле она, конечно, вышла из-за ближнего холма). На коромысле покачивались пустые вёдра, она шла чуть вприпрыжку – шла по другой тропинке, не по той, по которой шёл Белоголовый. К роднику, должно быть, шла.
Да ведь это же Улыба! Бус ошалело остановился, помотал головой. Как выросла-то!
Да и сам ты уже не мальчик, Белоголовый.
– Улыба! – окликнул он, недолго думая.
Девчонка вздрогнула как от удара грома, резко поворотилась. Вёдра мотнулись на коромысле, слетели с подзоров и покатились по траве. Следом полетело и коромысло. Улыба стояла, неотрывно глядя на Буса, глупо и бессмысленно улыбаясь. Потом медленно сделала шаг с тропинки навстречу, второй… и побежала, путаясь в высокой траве, срывая на бегу с головы вышитый платок.
– Бус!
