Борода Всеслава отросла и окончательно смешалась с усами, длинные волосы падали на плечи… пожалуй, он сейчас как никогда был похож на Отца-Велеса! Благо, хоть в баню водят раз в две седмицы! – усмехнулся князь сам себе, – а то бы вовзят завшивел князь полоцкий, да и вонял бы непотребно!
Князь угрюмо пересчитал царапины на стене, лёг на дощатую лавку, прикрыл глаза.
Сколько ж он уже сидит в этом порубе?
По его меркам и подсчётам выходило, что девятый месяц. Наверху и зима прошла, и весна отшумела, и лето пролетело… осень сейчас. Руян-месяц. Ревёт в лесах зверьё, на полях смерды хлеба дожинают да на токах цепами колотят. А в дубовых бочонкам квасится свежее пиво.
Восемь месяцев в порубе.
И больше года, четырнадцать месяцев – в полоне.
Иногда Всеслав начинал уже терять надежду.
Начинало казаться, что всё кончено. Что его полочане отступились от своего князя, что его жена и младший сын давно уже в полоне у Ярославичей, что над полоцкой землёй свирепствует огонь и крест. Что всё потеряно, а ему отныне остаётся только закончить жизнь в погребе – как крысе!
После таких мыслей Всеславу сначала хотелось разбить себе голову о стену, а потом – охватывала злоба, и казалось, что вот ещё немного – и лопнет на нём человечья кожа, выпуская наружу невестимо какое чудище в чешуе или шерсти, что руки, сами собой прорастая когтями, вдруг протянутся до перекрытия и легко сметут его вместе со стражей. А после того – берегись, великий князь и город Киев вместе с тобой!
В такие мгновения Всеслав ясно чувствовал присутствие гневного зверобога Велеса, чей дух жил (теперь, после Немиги, Всеслав это знал точно!) где-то в глубине его души.
И почти тут же проходило.
И полочанин понимал, что на самом деле ничего ещё не потеряно, что великий князь, сумей его люди изловить Всеславлю семью, никак не преминул бы похвастаться перед своим пленником, которого (Всеслав ясно чуял!) он, великий князь, боялся даже сам. А значит, есть ещё на что надеяться и ради чего жить!
Всеслав открыл глаза, повёл взглядом – на мгновение показалось, что опричь него в порубе есть кто-то ещё.
Показалось, вестимо. Никого.
И почти тут же ощутимо колыхнулся воздух, в полутёмном углу что-то тускло засветилось. Полоцкий князь рывком сел на лавке, напряжённо вглядываясь в сумрак, и почти тут же похолодел. Свечение колебалось, постепенно становясь всё яснее и принимая знакомые очертания звериной морды – причудливо мешались клыки и рога, шерсть и чешуя, зверь был похож одновременно и на волка, и на кабана, и на медведя, холодные глаза глянули в душу князя, весело подмигнули – не журись-де, княже. Накатило знакомое чувство – ощущение близости Его, Великого Звериного Господина. И почти тут же растаяло – вместе с видением.
Всеслав вскочил на ноги. Наверху уже не переговаривались – орали на много голосов, звенело железо, но пока как-то лениво, без ярости. А после вдруг брякнули засовы, отлетела в сторону дверь, пропустив в поруб целый поток яркого солнечного света, а через край сруба вниз свесилась до слёз знакомая бритая голова с огненно рыжими усами и чупруном:
– Княже! Всеслав Брячиславич! Жив аль нет?! Отзовись, господине!
– Несмеяне! – ахнул Всеслав. Ноги подкосились, и голова кривского воя отчего-то вдруг стала какой-то расплывчатой – от яркого солнца снаружи, что ли…
– Ворота! – придушённо сказал Тука. Изяслав покосился на него – побелелые пальцы гридня вцепились в балясник высокого «красного» крыльца. – Ворота затворить!
Поздно!
В ворота Детинца уже ворвались градские. Сторо́жа храбро заступила дорогу, но их уже смяли, навалились по двое-трое, выкручивая из рук копья.
– Уходим! – после короткого (очень короткого!) раздумья бросил великий князь хрипло. Сглотнул застрявший в горле колючий комок и вдруг ощутил, что он невероятно, чудовищно устал. Лечь бы сейчас на крыльцо, прямо на тёсаные дубовые ступени, свернуться, как в детстве, после длинного дня беготни и забыть надолго обо всём. О том, что ты – великий князь, о поражении твоей дружины, о том, что градские подняли мятеж.
Обо всём.
И о том, что они вот-вот найдут ему замену.
И кого?
Полочанина! Оборотня!
Язычника!
Поганца.
Изяслав встряхнулся.
– Подымай дружину! – процедил он Туке. – Надо уходить!
– Не бившись?! – изумился гридень, глянул на господина вполоборота округлившимися глазами.
– С каких животов?! – выкрикнул Изяслав Ярославич, сгрёб Туку за грудки, притянул к себе вплотную. – С кем биться?! Кого в бой вести?! От дружины добро если сотня осталась, и те все изранены! Бояр не ополчить, в разгоне все! Со своим городом биться?!!
Великий князь опомнился и выпустил крашеную свиту гридня (когда и переодеться успел чужие?).
– Понял тебя, господине! – Тука не обиделся, никто не понимал своего князя так, как он.
И понеслось.
– Дружину!
– Коней!
– Оружие!
– Казну!
Княжий двор враз стал похож на взбесившийся муравейник. Домочадцы и холопы, вои и гридни метались по двору, торочили коней, волокли мешки и лопоть, книги и иконы.
Благо мятежники не спешили. Перехватили ворота и невестимо чего ждали. Изяслав догадывался – чего. А вернее – кого.
Всеслава ждут.
