Дойдя до самого крыльца (Ходыну по-прежнему никто не замечал), старцы остановились, чего-то ожидая.
Скоро стало понятно – чего.
А вернее – кого.
В ворота вошли трое.
Двое киян в наскоро наброшенный плащах и крашеных свитах (мастера, небось, какие ремесленные или купцы, – отметил Ходына про себя) вели под руки так же, как и тех старцев, худого бледного человека в потрёпанной, но добротной одежде и с непокрытой головой, сплошь заросшего тёмным волосом. Он весело оглядывался, словно не понимая, что он тут делает и зачем сюда пришёл. Ходына случайно встретился с ним взглядом и похолодел – в тёмно-зелёных глазах незнакомца жила бездна. Бездна, из которой глядел кто-то невероятно сильный, могущественный. Холодно глядел, оценивающе, словно спрашивал: «А ты кто таков, чего от жизни хочешь?».
Это Всеслав, – понял Ходына, холодея. – Полочанин. Оборотень.
Всеслав остановился против старцев, весело глянул на них, поднял бровь вопросительно.
Всё он понимает, – понял Ходына, против воли подымаясь. Не хотел вставать, а ноги сами распрямлялись. Подымался и медленно-медленно, по шагу, спускался по ступеням вниз. Его гнало что-то громадное, чудовищно сильное, против чего воля человека была бессильна.
Старцы дружно поклонились Всеславу и тот, что стоял к князю ближе всех (он же на вид был и самым старшим) сказал звучным, совсем молодым, хотя и чуть надтреснутым (совсем не заметно) голосом:
– Княже Всеслав Брячиславич! Хочет тебя на великое княжение вся Русская земля и все поляне и горяне!
Полочанин молчал. Смотрел пристально на старцев и молчал.
Не смутясь (всё было по обычаю!) старец вновь сказал:
– Княже Всеслав Брячиславич! Просит тебя Русская земля и все поляне и горяне на великий престол княжить и владеть.
Полочанин молчал, только едва заметно облизнул внезапно пересохшие губы. Молчал.
Старец удовлетворённо кивнул и сказал в третий раз:
– Княже Всеслав Брячиславич! Зовёт тебя Русская земля и все поляне и горяне владеть ими, рядить их и суд им судить!
На этот раз Всеслав шевельнулся, спокойно, без торопливости и суетливости, кивнул и ответил, едва заметно шевельнул губами:
– Быть по сему. Моя обязанность защищать вас и суд судить, ваша – повиноваться мне.
Он едва договорил, – на дворе восстал многоголосый радостный крик.
Всеслав медленно опустился на колени. В руках старца (кто и подать ему успел, не поймёшь – Ходына не видел) вдруг возникла горсть земли. Другой старец плеснул на ней из корчаги прозрачной, даже на вид холодной водой (из Днепра! – догадался бахарь), и размягчённая земля легла на голову князя. А старец, меж тем, плеснул из корчаги вырезную каповую чашу и поднёс к губам Всеслава.
– Выпей, княже, – сказал он всё так же звучно. – И будь справедлив, как Мать-Земля, как вода. Пусть они видят тебя и слышат твоё слово.
Всеслав глотнул из чаши.
Толпа разразилась радостным рёвом – крик растёкся по двору, заметался между заплотами, выкатился за ворота и потёк по городу, возвещая смену власти в столице.
– Слава! Слава Всеславу Брячиславичу!
В Жидовских воротах стража ещё стояла, хотя и глядели уже сквозь князя Изяслава, словно тот и не был уже великим князем. А что ж – и не был, и не великий уже! – одёрнул сам себя Изяслав, которого это небрежение городовых воев поначалу сильно задело. Чего ещё от них ждать-то, коль остатки городовой рати почти все на стороне Всеслава выступили, опричь ближних Коснятина. Сам же тысяцкий куда-то пропал, и даже князь Изяслав представления не имел, где тот сейчас. Чего и гадать: у Коснятина, как и у любого городового боярина – немалые владения в Русской земле, и даже с укреплёнными острогами, где-нибудь там и скрывается тысяцкий.
Крыса! – скрипнул зубами великий князь (а теперь уже былой великий князь!) и сделал каменное лицо, проезжая мимо беспечно сидящей сторожи. Те даже не пошевелились. Да и то сказать – что он, господин им что ль? Им господин – Великий Киев!
Тука, медленно наливаясь гневом, поднял было плеть, но старшой дозора небрежно протянул руку к копью, а другие двое так же небрежно, словно бы между прочим, взялись за луки, и Изяслав шевельнул плечом, словно говоря – пусть их… Туке достало и этого – рука с плетью опустилась.
За воротами князь оборотился, вновь смерил взглядом свою невеликую дружину – сотни две конных, скривился – негусто теперь у него народу. Великий князь киевский! Снова поворотился, глядя вперёд – негоже озираться.
– Напрасно не дозволил мечей окровавить, господине, – негромко сказал рядом Тука. – Зарвалась чернь киевская…
– Не напрасно, Тука, – коротко ответил Изяслав. Ничего пояснять он не стал, достало и коротких слов. Тука только пожал плечами. Князь же добавил с едва заметной угрозой. – Ничего, Тука, воротимся ещё.
– А сейчас мы куда, княже? – угрюмо бросил гридень.
И вправду – куда?
В Переяславль? Так Всеволод и сам мало к Всеславу в полон не угодил – едва ушли и он, и великий князь. Остатки переяславской дружины, уцелевшие на Альте, затерялись где-то в Киеве – Всеволод решился прорываться через Подол к Днепру. А после – дорога Всеволоду только в Чернигов.
