В Чернигов, к братцу Святославу? Который спит и видит себя на каменном престоле?! Мечтает быть первым на Руси?! Самому руки в петлю сунуть, головой в поруб ринуться?
В Смоленск, к Ярополку? И что там – сидеть, сложа руки? Да и не оставит Всеслав Ярополка в покое, коль будет знать, что до Изяслава – рукой подать. А один Ярополк сколь-нибудь и усидит, пока отец помощь не приведёт. Тем паче, что на первое время у новоявленного киевского князя, этого оборотня полоцкого иная назола будет – половцы.
– Зря ль, думаешь, выехали мы через Жидовские ворота? – усмехнулся князь, вновь оборотился, нашёл в невеликом обозе бледное лицо жены, ободряюще кивнул.
– К Болеславу? – мгновенно сообразил Тука. – В Гнезно?!
– А куда ещё… – так же угрюмо процедил Изяслав Ярославич.
Ляхские Пясты в долгу у русских Ярославичей. За восстание Моислава, когда помощь русской и немецкой ратей помогла Болеславлю отцу, Казимиру взять престол и воротить Мазовию. А долги надо отдавать.
Да и родня всё ж… Болеслав – сын Казимира Восстановителя и Добронеги Владимировны, которая Изяславу – тётка родная. Стало быть – брат двоюродный. А женат на Вышеславе Святославне, племяннице. Да и родная тётка его, Гертруда – жена великого князя.
Родня.
Мятеж застал Судилу в Киеве. Тиун, оказавшись невдали от Коснятина двора, со страхом смотрел на бурлящее людское море.
А потом, когда толпа рванула в Детинец, горланя имя полочанина, тиун понял – если градские действительно освободят оборотня, ему, тиуну, несдобровать – это ж он в Берестове надзирал за каждым шагом полоцкого пленника.
Всеслав обязательно захочет мстить.
Он, Судила, точно захотел бы.
Что делать? Бежать? Куда?
Раз диковечье пошло громить порубы и погреба, значит, княжьей власти в Киеве больше нет, – понял тиун. – Тогда и службы его – тоже нет больше. Он свободен.
А куда бежать-то?
До Берестова не добежать, догонят… да и в Берестове найдут, невелик труд.
Судила несколько мгновений постоял, раздумывая, потом зашагал прочь, всё быстрее и быстрее.
Придумал.
Первый беглец добрался до Печер ближе к полудню.
Пришёл усталый монах, весь оборванный, в потрёпанной рясе, сел на холодную землю у ворот и ждал, пока к нему не сбежится вся братия.
Монах был свой, печерский, Григорием звали, мирское имя уже давно забылось.
Игумен Феодосий степенно спустился с высокого крыльца, подошёл к сгрудившимся у ворот братьям. Монахи, косясь на него, расступились, пропуская. Глядели со всех сторон с опаской, с недоумением, а кое-кто – и со страхом.
Боялись не его, игумена. Боялись чего-то другого.
– Ну? – Феодосий остановился за полсажени от Григория, глянул нахмуренно. Монах повёл взглядом по сторонам, словно отыскивая кого-то, облизнул внезапно пересохшие губы.
Игумен пристукнул посохом, острый конец воткнулся в утоптанную глину.
– Говори, чего умолк?
– Замятня во граде, – хрипло выдавил Григорий. Коротко сглотнул, словно ему что-то мешало в горле. Дёрнулась короткая острая борода. – Диковечье поднялось. Поганских демонов поминают, с оружием по улицам бегают…
Феодосий выпрямился, тревожно глянул по сторонам, словно ожидая, что в ворота монастыря вот-вот вломится толпа озверелых вечников и начнёт раздавать во все стороны тычки и заявления, крушить избы, подожжёт церковь. Почудилось даже, что слышит отдалённый гул многих сотен голосов, но игумен тут же мотнул головой, понимая, что этого не могло быть – слишком далеко от монастыря до Детинца, почти пять вёрст, не донесутся голоса.
– Брат Агафоник! – Феодосий не узнал собственного голоса. – Подымись на вежу, глянь.
Молодой поджарый монах чуть ли не бегом бросился в вежу, исчез внутри и помчался вверх по лестнице – из отвёрстой настежь двери было слышно, как глухо и часто шлёпают монашеские поршни по ступеням.
Феодосий огляделся и бросил кому-то ещё из братии (и сам не разглядел, кому!):
– Принесите ему воды, наконец! – кивнул на Григория. Чернец благодарно опустил глаза.
Наконец, Агафоник добежал до смотровой площадки, и крикнул, свесясь через балясник:
– Куда смотреть-то, отче игумен?!
– На Киев гляди, орясина! – Феодосий опять пристукнул посохом. – В сторону Софии! Чего видишь там?!
– Ничего не видать! – помолчав несколько мгновений, отозвался Агафоник.
– Дыма не видно?! – недоверчиво переспросил игумен, тревожно задрав голову и выжидательно глядя на мятущуюся по площадке чёрную фигуру монаха. – На Горе?!
– Не, – отверг брат Агафоник, опять вглядываясь в густо стекающие по склону Горы и Боричеву взвозу тесовые и гонтовые кровли Киева. – Дымов не видать!
Дымов не видать, значит, пожаров нет. Значит, не просто чернь бушует, – понял Феодосий. Он несколько мгновений стоял, покусывая нижнюю губу. – Значит, это не просто диковечье, значит, его кто-то направляет.
Кто-то умный и властный.
– На дорогу погляди! – велел игумен брату Агафонику. – Там хоть чего-нибудь видно ль?
– Нет, ничего не видно! – Помотал головой Агафоник, только борода моталась по ветру чёрным космос.
– И никого?! – требовательно спросил Феодосий.
– И никого, отче игумен!
Никого.
