Эх, времени мало, – мелькнула лихорадочная мысль. – Казну всю не увезти, только то и возьмёшь с собой, что во вьюки натолкаешь. Остальное – оборотню достанется.
Ладно, не растратит полочанин всё, такое не по силам быстро сделать. А потом он, Изяслав, обязательно воротиться. Киев – его город. Его престол. И полочанину на нём не место.
Отроки подвели коня. Изяслав перехватил у мальчишки повод и вдруг встретился взглядом с обоими мальчишками сразу. В глазах у отроков стоял страх. Почти ужас.
Великий князь (великий! князь!) бежит от городской черни!
Изяслав сжал зубы и, отворотясь, сунул ногу в стремя. Рывком взмыл в седло, оборотился. Дружина ответила головными взглядами двух сотен глаз – веди, княже, хоть в бой, хоть в бег. Куда велишь!
Взгляд Изяслав зацепил стоящего на крыльце молодого воя – тот не спешил, ни коня торочить, ни в седло садиться. Опершись локтями на балясник, он разглядывал дружину великого князя, словно невидаль какую, диковинку заморскую. В зубах воя прыгала тонкая длинная щепочка – жевал её кончик по намертво въевшейся привычке. Вот сейчас он её выплюнет. Князю под ноги.
Ходына, – вспомнил Изяслав. – Его зовут Ходына.
Святославль человек. Черниговец.
После разгрома на Альте русские полки отступали в беспорядке. И в этой суматошной неразберихе часть дружины Изяслава осталась с черниговским князем и бежала в Чернигов, а несколько Святославлих воев пристали к великому князю и оказались в Киеве. Средь них был и Ходына.
– А ты чего ждёшь? – спросил у него Изяслав с плохо скрытой неприязнью. – Дождёшься, что на виды или копья подымут! Приведите ему коня, отроки!
– Не надо, княже, – спокойно ответил вой с высоты крыльца. Он глядел так, словно это он был хозяином терема, а Изяслав – каким-нибудь просителем. – Я никуда не еду.
Он повёл плечами, поправил ремень через плечо, на котором за его спиной висели гусли в кожаном вощёном чехле. Он не расставался с ними даже на поле битвы на Альте, говорил: «Куда я без них, и кто я без них?». И повторил со вкусом, словно ему доставляла удовольствие сама мысль об опасности:
– Никуда.
Изяслав несколько мгновений непонимающе смотрел на него, и Ходына, смилостивясь, решил пояснить:
– Мой князь не побежал бы. Тем паче, от мужиков, чернели, – сказал он с лёгким презрением.
Изяслава словно плетью ожгло. И этот ему глаза Святославом колет! Великий князь вытянул коня плетью, гнедой, всхрапнул, взял с места намётом, вынес Изяслава со двора, и дружина ринулась следом.
Ходына остался один.
Несколько мгновений он стоял на крыльце, чуть притопывая ногой и бездумно глядя вслед умчавшей дружине великого князя. Потом всё-таки сплюнул изжёванную щепку вниз, на чахлую, прибитую копытами и сапогами траву двора, послал вслед сквозь зубы длинную струйку слюны.
Большего великий князь, по его мнению, и не стоил.
Черниговец прислушался – гул и гомон со стороны Подола нарастал – похоже, толпа всё-таки решилась нагрянуть на княжий двор. В душу медленно закрадывался лёгкий страх. А ну как и впрямь его сейчас кияне на копья подымут?
Ходына скривил губы, тут же отметя подленькую боязливую мысль. Он не играл перед Изяславом – бояться ему и впрямь было нечего. Он не Изяславль человек, его полочанину кланяться вряд ли заставят.
А заставят? – тут же возразил он себе.
А вот тогда и видно будет, что делать!
А пока что Ходына, известный всей черниговской дружине, как весельчак и бахарь, решил остаться.
А ну как, чём там чёрт не шутит, пока бог спит, выдастся чему поучиться у Бояна?! Ходына раньше не доводилось встречаться с известным киевским гусляром и песнетворцем.
Черниговец спустился с крыльца до половины и уселся на ступень, закинув ногу на ногу.
Ждал.
Крик и гомон, наконец, достигли самого княжьего двора, через несколько мгновений ворота отворились по всю ширину, пропуская людей. Толпа свалила во двор, растеклась в ширину, мгновенно заполнила его весь – у крыльца терема враз стало тесно. Ходына, пораженный многолюдством, подобрал ноги поближе (опять пробудилось тоскливое сосущее чувство где-то в животе, но руку к месту тянуть вой не спешил – ни к чему раньше времени), вновь поправил за спиной гусли, склонил голову набок.
Его не замечали.
Вечевики тоже ждали.
Толпа расступалась, освобождая проход от ворот до самого крыльца терема. А потом в ворота вошли они.
Несколько городских старцев опирались на ходу на резные дубцы, шагали медленно, но уверенно. Каждого из них почтительно вели под руки по двое градских. Не из немощи, не из притворства. По обычаю. Дорогие одежды (должно быть, с самого дна укладок вытащили, словно всю жизнь ждали такого дня, – с невесть отчего прорезавшейся неприязнью подумал вдруг Ходына) мели краями плащей пыль, шапки с боковыми и собольими опушками и красным суконным верхом высились над толпой. Из-под шапок выбивались длинные старческие волосы, седые, как лунь, почти белые, но глаза их на диво лучились ярким, молодым светом, словно на старости лет, в годах, до которых они невестимо как дожили, сбылось какое-то заветное желание. Их общее желание.
