Он мог бы убить гурхана в бою, в прямой мечевой сшибке, если бы так привела воля бога. Мог бы пожалуй, в горячке приказать смахнуть гурхану голову сразу после боя. Но расчётливо сгубить пленника черниговскому князю не дозволит войская честь, честь батыра, витязя, пехлевана, фариса… назови как хочешь, не ошибёшься.
И кроме того, у Святослава о нём, гурхане Шахрухе, есть какая-то дальняя задумка – не зря же князь с самого пленения странно поглядывает на него, словно оценивая.
Шахрух решительно мотнул головой.
Нет! Не пойдёт он на пир сегодняшний! Нет ему там места. Недостойно хану кунов и гурхану всего народа кыпчакского подбирать кости со стола победителя.
– Но почему – ты?! – крик Святослава Ярославича отдался в углах пустой горницы и повис в воздухе тонким звоном.
Черниговский князь оборотился к Всеславу от низенького волокового окна, отворённого во всю ширину. Снаружи тянуло холодом, морозом даже, но ни тот, ни другой князь этого не чувствовали.
А и правда – почему?
Пир давно закончился, разошлись по покоям и молодечным гридни и вои обоих князей, спали даже слуги в большом, едва не больше киевского, терему Святослава, а оба князя всё сидели в небольшом хороме за кувшином греческого вина, разбавленного для верности водой – меньше горячности будет в разговоре.
Спорят.
Досужий слуга с большими ушами да длинным языком сказал – славу князья делят. А умный поправил бы – не славу, а власть.
Ибо славу победителя половцев новый великий князь без лишних споров уступил Святославу. Да и что спорить – Святослав победил половцев, его сын Ольг взял в полон самого гурхана. Не о чем спорить.
А вот власть…
– Так почему – ты?! – резко и излиха горячо бросил Святослав вдругорядь прямо в сузившиеся тёмно-зелёные глаза полоцкого оборотня, сжимая кулаки. – Ну не сдержал Изяслав половцев, ну согнали его с престола! Так по
– Это ты верно говоришь, в лествице меня нет, – тяжело произнёс полоцкий, а ныне – киевский князь, медленно, но верно закипая. – И не был мой отец великим князем киевским, и дед не был. А после Владимира-то Святославича, кто стол должен был наследовать, не упомнишь ли, Святославе?!
– Ну… – запал Святослава вдруг куда-то пропал.
– Святополк-князь, разве нет?! – по-прежнему тихо, но так, что звенело в ушах, спросил Всеслав и, не дожидаясь ответа, который впрочем, ему и не был нужен, утвердил. – Святополк! А не твой ли отец, который всю эту лествицу измыслил, его с великого стола согнал? Да так согнал, что Святополк и умер невестимо где?! Так что вам ли, Ярославичам, о праве княжьем говорить?!
– Святополк Окаянный убийцей был, – возразил Святослав не слишком уверенно.
– Ой ли?! – прищурился Всеслав, и черниговский князь понял. Насупился и отворотился.
Жили в Русской земле, да и по всей Руси упорные слухи, что братьев Владимиричей, Бориса, Глеба и Святослава, убил вовсе не Святополк, а как раз Ярослав Владимирич, новогородский князь. Скажи сейчас Всеслав этот вслух, Святослав бы пожалуй, за меч схватился, да только полочанин слишком умён. Намёком ограничился, а прямо в самую душу уязвил, словно жалом змеиным.
– А меня великим князем само вече поставило киевское.
– У черни совета спрашивать?! – гордо вскинул голову Святослав.
– Не у черни, – по-прежнему тихо сказал Всеслав. – Не у черни. У народа своего. У земли своей.
На бритой челюсти черниговского князя вспухли желваки.
– Все наши законы, пусть даже и записанные на чём-то, ничего не стоят, пока их не примет земля, – веско сказал полочанин. Ни тот, ни другой не знали, что Всеслав почти в точности повторяет сейчас слова, сказанные когда-то переяславским князем Мономаху. – И после того, как земля их отвергнет, ничего не стоят. Пустой звук, хоть на камне их высеки. Потому воля земли, народа, всегда была и будет превыше письменных законов, князь-брат.
Строго говоря, братьями они не были… если уж считать по коленам, то приходился Святослав Всеславу двоюродным дядей. А только принято было так – братьями друг друга величать. Тем паче, что и были они почти ровесниками – Всеслав был младше всего-то на два года.
Тем обиднее было подчиниться.
Князь Святослав молчал.
– А если уж вовсе по праву (которое, кстати, сказать-то, отец твой измыслил, а вы, Ярославичи, полками своими держите да властью своей), так великим князем вослед отцу твоему Судиславу Ольговичу быть надлежит! А твой отец его в поруб посадил! А вы, Ярославичи, его в монахи постригли… схиму принять заставили, не просто постриг!
Ишь, как шпарит, – с невольным удивлением подумал черниговский князь. – Язычник ведь… а понимает, чем схима от пострига отличается…
– А Судислав на смертном одре своём своей волей великий стол киевский мне завещал! – отрубил Всеслав. – И вдосталь про то! Наговорились!
