И вдруг перед ним словно отдёрнулся громадный полог – земля и небо, река и орусский город на холме, битва, мечи, щиты копья – всё это словно отлетело куда-то в сторону, оставив его наедине с какой-то огромной силой, которая неслась прямо на него в руке высокого статного орусского батыра на белом коне. Дохнуло чьей-то нечеловеческой могучей волей, которая превыше народов, превыше людей – волей, которая БЫЛА ВСЕГДА.
И Шахрух дрогнул.
Гурхана никто и никогда не посмел бы назвать трусом. Он принимал битвы с гузами и печенегами, воевал и с другими степными народами, и никогда не боялся вступить в бой. Случалось ему и побеждать, случалось и проигрывать. Но впервые было вот так, чтобы его воины так легко поддались немногочисленному противнику. А в орусов сегодня словно демоны какие вселились, они не чувствовали ни страха, ни усталости.
И рать Шахруха побежала.
А вокруг самого гурхана вдруг возникло множество орусских батыров, его воинов нигде не было видно и какой-то юнец в золочёном шеломе с ликующим криком бросил аркан, вырывая из седла самого гурхана.
Шахруху было уже всё равно.
Половецкое войско побежало.
Смешанные и сбитые сотни рухнули в реку, прудя стылую воду своими и конскими телами, рвались на другой берег, словно там было спасение от неистовых русичей, под градом стрел и сулиц топили друг друга в холодных волнах, ломали тонкий прибрежный ледок, вырываясь через сухие камышовые заросли на другой берег.
Святослав победил!
На княжий двор в Чернигове въехали уже впотемнях – стылые сумерки опустились быстро, заволокли город, заполнили улицы и площади. Под копытами коней звучно хрустел тонкий снег, и Всеслав вдруг отчётливо вспомнил, как год тому он в это же время сидел на гульбище своего берестовского терема и глазел на падающий снег да на киевских воев. А ныне не те же ли киевские вои у него в дружине?
Не те, княже Всеслав. Не те…
Тех воев ныне в Киеве и следа нет – кто на Альте погинул, кто с Изяславом-князем вместе уехал. Хотя были и такие, кто остался – не одни холостяки да молодёжь в дружине у великого князя киевского, были вои и с семьями и с дворами. А от семьи да от двора куда поедешь… а особенно не воям, а гридням, у которых и дворы побольше, и хозяйство – кони, коровы да холопы. Кто из них в войско к Всеславу пошёл – кто там ни сиди на столе киевском, а степняка бить всё одно надо. А кто и в Киеве сидит, таится, кому княжья обида паче Киева и всей земли Русской.
Но в дружине Всеславлей тех воев не было – тут только свои полочане, воеводой Бренем приведённые месяц тому, да те из охочих киян, кто почёл за честь новому князю великому служить.
Неохотно принимала полоцкого князя киевская земля. Чужак он был на ней, как ни крути. На стол посадить посадили разом, да после того опомнились. А только отступать было поздно, вот и ждали, чтобы новый князь великий проявил себя. А как тут проявишь, когда после Альты в Русской земле и войска толком не собрать. Пока Брень полочан не привёл, невестимо что и делать было. И то вон Святослав раньше успел половцев побить – не довелось Всеславу Брячиславичу меча окровавить.
Почти не довелось.
– Отче?! – неуверенный и радостный голос с высокого крыльца прервал мысли Всеслава.
Рогволод!
Княжич махнул через резной балясник, мягко упал на мёрзлую землю, взвихрив облако невесомого сухого снега. Бросился навстречь отцу. А Борис топотал ногами по ступеням крыльца, сбегая вниз.
– Отче!
Всеслав спешился, бросил поводья тому, кто был ближе. Рыжий Несмеян, весело скаля зубы, подхватил, отвёл княжьего коня в сторону, к коновязи. А Всеслав уже обнимался с сыновьями.
– Отче! Мы уж думали… – взахлёб начал было Борис, но тут же замолк, остановленный повелительным жестом отца – ни к чему вовсе было любопытной черниговской челяди знать, о чём думали и как падали духом сыновья полоцкого князя, хоть это всё и происходило у той самой челяди на глазах.
И плакали княжичи… и духом падали… и отчаивались небось не раз, за четырнадцать-то месяцев отцовского заключения.
А Рогволод уже высвободился из отцовых объятий, с любопытством оглядел отцову дружину и, тут же найдя знакомцев, приветливо кивнул Несмеяну.
А с воеводой Бренем оба княжича обнялись так же как и с отцом, да и не диво – выросли у него на глазах, а Рогволод и воевал с ним вместе. Против Мстислава Изяславича на Шелони три года тому.
Кто-то тронул Несмеяна за локоть.
Черниговский конюх.
– Господине… коней велено в конюшню отвести …
Гридень без споров отдал поводья обоих коней – и своего, и княжьего. А с крыльца уже слышался весёлый голос Святослава Ярославича:
– В хоромы, в хоромы подымайтесь!
Черниговский князь тоже спускался по ступеням навстречь Всеславу – невзирая на все распри и войны, Всеслав всё ж был родичем, мало того: волей киевского веча – великим киевским князем, и не считаться с этим Святослав никак не мог.
