Но почти тут же надежда угасла.
Полон Всеслав отпустил весь, когда договорились встретиться с Ярославичами на Днепре. И Ярославичи в ответ сделали то же самое – им ли было жаться из-за полонённых, коль большую часть кривичей уже попродали рахдонитским купцам и угнали невестимо куда. Тем паче, что тогда, у Орши, Всеслав сам угодил к Ярославичам в нятье.
Так что будь Неустрой жив, воротился бы уже давно, ещё год-полтора тому.
В ворота стукнули властной рукой.
– Эй, хозяин! Керкун Радимич! Шепель!
Ого!
И по отчеству знают, и голос знакомый!
Керкун ещё соображал, а Шепель, забыв про свою нынешнюю степенность и про воинственные намерения, так и подпрыгнул на месте:
– Славята!
И бросился отворять ворота.
Во дворе сразу стало тесно от конных и спешенных воев, встал гомон. Успокоенные Шепелем псы улеглись в дальнем углу, хотя косматый Молчан продолжал следить за чужаками из-под полуприкрытых век – а ну как они всё ж хозяев обманывают? Тогда уж он не оплошает.
А Керкун, уже успев переодеться, встречал на крыльце высоких гостей, краем уха, слыша, как рассказывает вполголоса Славята Шепелю:
– Половцев по Степи гоняем… про битву у Снови слышал? Как Святослав Ярославич с тремя тысячами воев всего вчетверо сильную половецкую рать побил? А сын его, Ольг-княжич, самого гурхана полонил?.. вот с тех пор и гоняемся по Степи…
Непонятно как-то, – подумал Керкун, – половцев побил Святослав, а гоняются за ними по Степи полочане. Вскользь подумал, между делом – а сам безотрывно глядел, как подымается к нему по ступеням крыльца высокий тёмно-русый вой, вопреки войскому русскому обычаю – длинноволосый и бородатый, без чупруна и усов. Однако ж алое корзно за плечами и властные повадки сомнений не оставляли – это и был князь Всеслав. Полочанин. Оборотень. Колдун.
Всеслав остановился, не дойдя до Керкуна ступеньку, но даже и так он был ростом выше хозяина, хотя Керкуна никогда и никто не посмел бы назвать малорослым. Князь поднял голову, глянул на бродника, и тот замер. Из зеленоватых глаз полочанина на него властно глядел сам Предвечный мир, глядела огромная сила – не человеческая и не звериная. Не злая и не добрая. Просто – Сила.
В этот миг раз и навсегда Керкун поверил всем россказням про то, будто Всеслав – прямой потомок самого Велеса.
Князь отломил кусок хлеба от коровая, обмакнул в соль и прожевал, воздавая честь дому и хозяевам. Кивнул своим – и гридень с рыжим чупруном и дерзкими глазами взял коровай из рук Керкуна. Хозяин поклонился, приглашая высокого гостя в горницу, а ушах, как-то отдалённо, словно сквозь вату, назойливо звенел голос Славяты:
– Не только Всеслав Брячиславич с киевской ратью… и Святослав Ярославич, и все Святославичи с нами… к Корочуну в Тьмуторокань добраться должны.
Ишь, как, – неприятно резануло Керкуна. И все Святославичи – тоже.
Он распрямился и вдруг застыл, не веря своим глазам.
Следом за Всеславом на крыльцо поднялся высокий седой гридень с серебряной витой гривной на шее – косматые брови над серыми глазами, пронзительный взгляд, могучие плечи, облитые серебрёным кольчужным плетением.
– Брень, – прошептал Керкун. Сглотнул и позвал в голос. – Брень Военежич!
– Керкуне! – искренне обрадовался гридень, распахивая объятья. Обнялись. Князь смотрел на них, с любопытством оборотясь от самой двери.
Прошлое властно встало на крыльце во весь рост, глянуло на людей с высоты своего роста, дохнуло седой стариной, былой мощью. Словно снова стоял перед обнявшимися бойцами былой черниговский и тьмутороканский князь Мстислав Владимирич, как будто и не было этих сорока пяти лет, как будто вот сейчас им опять идти в Лиственский бой против новогородцев и варягов.
К вечеру и впрямь прибыли все названные Славятой князья. Хоромина Керкуна немала, а только на то её и хватило, чтобы хозяевам не на улице ночевать, да князей разместить. Даже гридням пришлось ютиться по шатрам и сеновалам, а уж про воев рядовых и говорить нечего.
От пиршественного стола Керкун ушёл быстро – воздал гостям честь, и будет, тем паче, что там княжьи разговоры, не про него. Впрочем, его никто из-за стола не гнал, и никоторого небрежения не было ни от Всеслава, ни от черниговского княжьего семейства. Черниговские князья вообще глядели весело и приветливо – опричь Глеба Святославича, который нет-нет да и зыркнет колюче из-под нахмуренной брови. Можно было бы и остаться. А только Керкуна что-то точило, словно застарелая обида. А когда понял – тогда и ушёл, никакой впрочем обиды или остуды князьям не показывая.
Не то было обидно, что на рати с Всеславом погиб его сын Неустрой, а он, Керкун, ныне того Всеслава у себя дома принимает. Война есть война.
