Княжич Рюрик передёрнул плечами под тёплым полушубком. Вот тебе и Юг!
Насмотрелся на море, называется… стоило ради такого удирать из Всеславля поезда… впрочем, это ненадолго. Скоро за ним пришлют – полочанину словно доставляло удовольствие всё время держать на глазах у Святослава и его сыновей старшего Ростиславича, дразня и напоминая о минувшей три года тому войне.
– Господине! – подал со спины голос пестун, но княжич только досадливо дёрнул плечом, отмахиваясь. Пожилой гридень Крень, приставленный к нему великим князем, только привычно вздохнул – не получалось у него воспитание бешеного мальчишки, который только и грезил, чтобы отомстить за смерть отца. Кому он будет мстить, Рюрик пока что не знал, но его это не смущало. Как не смущало и то, что убийца Ростислава давно известен, и то, что нет его в живых – котопана Константа Склира побил камнями охлос в Херсонесе. В то, что Склир отравил Ростислава по собственному почину, княжич не верил и колебался пока только в одном – на кого будет правильнее возложить вину. На великого ли князя Изяслава, который захватил в полон семью Ростислава и лишил его детей матери; на главного ли врага Ростиславля – черниговский княжий дом. А то и на Всеслава – за то, что помочь вовремя не успел. Вот и глядел исподлобья на всех подряд.
– Господине, ветер, – снова воззвал к здравому смыслу пестун. И снова без толку. – Поберёгся бы ты…
– Вот ты и поберегись, – огрызнулся княжич, не оборачиваясь – дал волю давно копившемуся раздражению. Не иначе, как со стороны Изяслава это была дополнительная издевка – приставить к мальчишке воспитателем старика. Тому давно уже на жальник пора – а его в пестуны к княжичу. Вестимо, нарочно – чтобы воспитал кашу-размазню, а не князя! Да и для чего Изяславу в Ростиславлем семействе настоящий князь!
Так судил и Рюрик, так судили и остальные Ростиславичи, которые, невзирая на то, что были ещё моложе Рюрика, всё время были с ним заедино.
Рюрик прерывисто вздохнул. Иногда ему казалось, что время тянется медленно-медленно, не торопясь, и тогда он готов был ненавидеть и его тоже – за то, что оно не спешит к тому дню, когда ему, Рюрику, сравняется двенадцать лет, и он получит право занимать какой-нибудь стол. И вот тогда!
Что будет тогда, Рюрик пока что внятно сказать не мог. Ну там, дружину надо набирать, власть крепить, а после и воевать наверняка придётся. Но всё это было как в тумане, где-то далеко. Знал только одно – всё тогда изменится, всё будет иначе. Всё.
Но иногда, словно железное жало из комка пакли, вылезала ехидная мысль – так тебя и пустили на самостоятельный престол, как же. Мало Ярославичам одного Ростислава Владимирича, которому они волынский стол доверили да сильную дружину оставили. Не будет тебе стола, Рюрик Ростиславич, не будет. Хорошо если на воле умереть дозволят, не в порубе или монастыре сгноят, как Судислава. Всеслав не тебе чета волчара – а и он к Ярославичам в поруб угодил.
Угодил да вырвался! – тут же возражал сам себе Рюрик. – Мало того – и великим престолом овладел!
А при Всеславе, глядишь, и дела Ростиславичей на лад пойдут – ведь полоцкий князь с отцом друзья были. Союзники. А Всеслав – не Ярославичи, поперёк чести не пойдёт. Не зря ж Ярославичам поверил – всяк, вестимо, по себе судит, вот и Всеслав – по себе судил.
После смены власти в Киеве у Рюрика возникли нешуточные надежды на то, что настанет всё же время, когда он станет самостоятельным князем.
А то и великим – чем чёрт не шутит, когда бог спит. Мало ли что изгой. Всеслав – тоже изгой.
За спиной послышался конский топот и Рюрик нехотя оборотился. Подскакали полоцкие (а вернее, теперь уже великокняжьи!) вои. Княжич вздохнул – наверняка Всеслав прислал за ним – и сам пошёл навстречь.
Воевода Брень тоже бродил по Тьмуторокани, стойно мальчишке. Только вот гнало его не любопытство, как Рюрика, а память.
Давным-давно уже вырван корень, и никто не ждал в Тьмуторокани Бреня, никого из родни не осталось в живых – все когда-то сгинули в войне с касогами, той самой, за которую поплатился головой касожский князь Редедя. Жили родственники Бреня за городом, у Кубани, вот и попали под касожскую саблю – и отец, и мать, и братья. В живых остались только семейство самого Бреня, которое жило в городе. Но и тех уже давно нет в живых – жена ещё в Чернигове умерла, старший сын совсем мальчишкой ещё в Арране от лезгин погинул вместе с сыном Мстислава Владимирича, детей не оставив. И только младший, Витко – уцелел. И все близкие Бреня теперь жили в Полоцке, в далёкой кривской земле.
Не искал родни воевода Брень. Искал воспоминаний о молодости своей, ушедшей в никуда, и живой только в его воспоминаниях.
Не на этих ли вымолах ты ловил на немудрёную мальчишечью снасть барабульку, бычков да чуларку? И не с тех ли камней нырял, побившись с приятелями об заклад – кто выше залезет да в море прыгнуть не побоится?
Не по той ли песчаной косе гнал ты коней купать, хохоча и вздымая высокие волны и брызги?
