– Не. Русский паренёк. Или белорус? Спрошу потом.
– Уютно тут у вас, как в деревне. Знают все друг дружку.
– Я связью занимался, наладка, на «оборонку» пахал. Вот здесь дали хату. Сначала думал, с тоски помру! В такой глухой дыре. Привык. Хорошо! «Тройка» ходит по расписанию.
– Да уж! «Птица-тройка»! У меня под окном остановка. Решил чего-то вдруг прокатиться, а тут – ты…
Они пьют «перцовку», отдающую одеколоном, душной галантерейной вонью дешёвой парикмахерской.
– Редкая гадость, эта… ваша перцовка.
Вздрагивают, головами мотают, как кони от мух. Запивают грейпфрутовым соком, красноватым, как солнце на закате, отдающим затхлой тряпкой буфета. Бутерброды надкусили. Каждый со своей стороны. Аккуратно вернули на пологий край тарелочки.
И говорят. Жуют и говорят. Вспоминают.
– А помнишь, одеколон пробовали пить в общаге?
– Ещё бы! «Осенний аромат» назывался. До сих пор выхлоп душит. Я тогда траванулся очень сильно. На всю жизнь охоту отбил.
Потом наливают в стаканчики по чуть-чуть. Покупают по очереди «мерзавчики». Плоские флаконы. Кидают звонко в мусорник. Словно соревнуются, наперегонки.
Магазин рядом пустой. Приезжий шутит с продавщицей.
– Всё, – говорит гость, – последний взял! Пора менять калибр!
Ставит флакон на стол.
Смеются.
Рассказывают по очереди. Хмелеют заметно. И вновь то смеются, то грустят.
Тот, что постарше, вдруг уходит.
Приезжий думает вспышками сознания, путаются обрывки мыслей, пьянеет, сидя за столом.
Слова прилетают ворохом, вместе с людьми, событиями.
Каждый человек – носитель части чего-то. Так много людей, но как это множество бесполезно и хаотично разбросано, и за всю жизнь может произойти лишь одна встреча, да и то – не всегда, остальное незнакомо, и чудится за этим враждебное одиночество, отчуждение всех ото всех. Обречённость.
Жизнь, поделённая на странные части во времени. Частицы не случайных частностей разных людей, слов, разговоров.
Разгорячённый алкоголем, сидит и думает приезжий.
Усталость сковывает речь, запечатывает рот пьяной полынью. Невысказанные слова. В них меньше лжи, но больше нерастраченной горечи.
Немота слов. Полёт и неподъёмность – вместе, разом. Тяжесть и невесомость в каждом.
Он смотрит на кроны деревьев. Что-то в них чудится, неясное, как завтрашний день.
Мысль, бегущая строкой, ниткой клубка из лабиринта невозможности спрямить путь и вывести из тупика.
Путается мысль, гаснет, вспыхивает и снова сливается с мраком. Злит неуловимостью. Пьяная, спинкой радужной форели – яркая, но неуловимая мысль.
Нехватка слов, как кислородное голодание.
Зачем я всё это рассказывал ему, себе? Сотрясал воздух впустую. Старался быть весёлым, остроумным, прикидывался чуть ли не миллионером. Эти люди, которых вспомнили сегодня – где они, кем стали? Зачем мы потревожили их без спроса своей никчёмной болтовнёй, таких далёких, призрачных. Равнодушно, наигранной радостью оживили фамилии. По памяти, путаясь. Сбиваясь на какие-то второстепенности, пустое! Во имя чего?
Создавая несовершенного человека, Творец предусмотрел спасительную кнопку для устранения «брака». Она называется – «самоубийство». Забывчивость – убийство памятью. Это другая кнопка для ликвидации другого вида брака.
Если бы лень не выступала как спасительная таблетка. Успокоительная.
Горечь. Ханжество.
Где-то совсем недалеко – река и море, так и остались недосягаемыми, не увидел даже издалека и в какой-то момент вообще забыл об их существовании. Ведь на самом деле стремился туда! Предвкушал радость чистого воздуха, огромного восторга движущейся воды. Ждал, что шум морского прибоя, его мощь и вселенское равнодушие вызовут всплеск радости.
Встать, добежать до берега, окунуться в ледяную воду, стряхнуть с себя оцепенение дней, дурь хмельную и липкое равнодушие ко всему вокруг.
Когда мы узнаём, что лень родилась чуть-чуть раньше, опередив наш вопль при рождении?
Темнеет, становится свежо. Возможно, это и есть спасение от решительной крайности поступков – спасительная лень. И уже не хочется отрывать задницу от лавки.
Белый голубь-вещун. Лечь на крыло, как в зыбкую постель. Где ты?
Резкий вкус бензина от розоватой «перцовки» и разговоры о тех, кто заболел, но выздоровел, удачно проскочил чудесным образом гибельное коварство хворей… инсультов.
Угнетает.
Скоро будет сто лет институту, который они закончили в прошлом веке.
Не радует.
Тот, что уходил, пошатываясь, возвращается. Его долго не было. Не спрашивает, где он был, а лишь короткий вопрос:
– Всё в порядке?
– Я здесь известный мафиозо! – бормочет тот в ответ. – Вариантов нет. Однояйцево! Намёк мне дай, и всё!
Кулаком по столешнице.
Молча пьют.
Потрескивают под пальцами невесомые, податливые пластмассовые стаканчики. Белые, пустые. Опять пустые. Хочется их мять, ломать, звук увлекает.
Пришедший хмурится, роняет голову на руки. Что-то ещё прибавляет с угрозой, невнятно. Стаканчик слетает вниз, почти бесшумно падает со стола.
Горячечный бред разговора стихает.
Высокая терраса. Кафе за спиной. Там гулкая музыка, песни, звяканье ложек, смех. Свет оттуда. Жёлтый, липкий и раздражающий, как плохо вытертая столешница.
