Пришлые люди мелькают, перекати-поле на ветру. Поживут в пустой избе, нагадят, разломают, набедокурят. Не своё ведь, и дальше их уносит. Были, не были? Мусор.
Старики сидят летними вечерами на лавочках, наблюдают этот страшный для них распад. Только остановить не в силах. И молча ждут своего часа.
В церковные праздники, да и просто в воскресенье ходят помянуть на местное кладбище. Разрослось оно. Дальний конец заполонили буйные кусты сирени. Тёмно-зелёные, будто солдаты вражеской армии. Ползут, захватчики незаметно, жирные листья, крепкие корни, удобренные покойниками, тянут неистребимо.
Дальше степь, степь. Поля, сколько глаз сможет охватить.
Зелёными карандашиками торчат вдали пирамидальные тополя. Там федеральная трасса. Нет-нет, да и мелькнёт на солнце весёлым зайчиком стекло автомобиля.
Особенно старушки часто на кладбище приходят.
Косыночку наденут красивую, нарядное платье. Конфетки, печенье в платочек соберут. Потом оставят на могилке. Птицам – прилетающим душам усопших.
Придут и сидят грустные, что-то вспоминают своё. Перебирают дырявые ячейки памяти. Готовят себя к встрече с близкими.
Ритуал.
Теперь на кладбище больше «жителей», чем в селе.
Похоронен здесь и дед «Камертон».
Воспоминания о нём разные, но все – с улыбкой. Как же ещё про хорошего человека. Да и механик знатный был, настоящий умелец.
Старики рассказывают, почему его прозвали «Камертоном».
Было это в начале прошлого века.
Он учился в четвёртом классе начальной школы. Учитель Закона Божия сказал:
– Сегодня будем петь по нотам.
– Как по камертону? – спросил бойкий мальчишка.
Класс засмеялся.
Дерзость тут же была пресечена широкой линейкой по ладошкам.
Кличка стала пожизненной. Для него. И сам так себя называл, и вся последующая родня, на много «колен» вперёд.
Как-то купил он в лавке кулёк сладостей. Лавочник, напомаженный бриолином, подсунул ему облепленные табаком, завалявшиеся леденцы.
Дед «Камертона», выращивал табак-самосад. Потом ножом острым, как бритва режет, не спеша, на специальной доске. Посадит внука на колено. Самокрутку свернёт, большущую «козью ножку», сам пыхнет горлодёр, прокашляется, слёзы смахнёт с глаз, внуку тиснет. Через два раза на третий.
Так сложилось, что курить «Камертон» начал на год раньше, чем в школу пошёл.
Всё равно леденцы есть было невозможно. Это другой табак.
Купил «Камертон» бриолина, развёл его сахарной водичкой, поставил к ульям, возле летка.
Рой пчёл искусал лавочника до неузнаваемости.
Долго болел лавочник, ругался. Да, разве что-то можно скрыть в деревне? Очень скоро вызнали, чья это опасная проделка.
Расправа скорая. «Камертон» был порот, но молча перенёс расправу.
После этого родители забрали его из школы, решили, что он уже достаточно образован: раз курит, дерзит, значит не маленький. Да и жилось бедно. К тому же, кроме него, старшего, было ещё два брата.
Он охотно стал помогать отцу в кузнице.
Отец обучал всех одинаково, в меру возможностей.
Правда, недолюбливал старшего сына. Должно быть за то, что с детства был сообразительный, пытливый, своё мнение имел о многом, и хотя с виду покладистый, но на веру не принимал.
Выделялся из трёх братьев.
Поломается сеялка-веялка, к ним идут. Эти двое трах-бах, суетятся, только ничего не получается у них. У «Камертона» руки ловкие и голова светлая. И зарабатывал он больше остальных братьев. Несут ему натурой, денег-то не было особенно, а больше зерном – расплачивались. Вот отец ему и говорит, когда люди придут, ты выйдешь к ним последним. Сперва пусть братья покажутся.
Сидит «Камертон» в тёмном углу, в кузне, не видно, не слышно. А все приходят, спрашивают – где? Именно его ищут. У него же был свой подход. Брал он дороже других, но сразу предупреждал:
– Если поломается моя работа, переделаю бесплатно. И сколько будет ломаться, столько и буду делать, а с вас ничего за это не возьму.
Гарантию даёт, наперёд. Людям же интересно в такую игру играть!
Смотрел на него отец, смотрел, и говорит – завтра в кузню не приходи. И выгнал его из кузни.
«Камертон» подрос, юноша уже.
Вот в кузне остаются отец и два брата. Поселился у родни, на другом конце села. Сарай разваленный, немного подправил, подремонтировал. Крышу сухими стеблями подсолнечника покрыл. Горн, тиски, клещи, железа насобирал по селу, наковальню отец ему выделил.
И начал свое дело самостоятельно.
Люди идут, во дворе столпотворение, не протолкнуться – все к нему. С утра и допоздна, только успевает работу делать.
Помощника взял, мальчишку шустрого.
Всё у «Камертона» спорилось, ладилось, делал свою работу надёжно. И было к нему особенное доверие. Качество гарантировал, словом мастера.
А ещё – пошутить мог, между делом. Злым его, отродясь, никто не видел.
Усы запустил, для солидности.
Напевает что-то, в такт молоточку, искры в стороны от наковальни, звёздочками вразлёт. Металл из малинового становится бордовым, солнечным на закате. Потом медленно темнеет, сперва по краям, почти чёрным затягивается, будто южная ночь подкралась и остывает в прохладе.
Шипит в кадке с водой, успокаивается огонь, а металл долго жар держит, крепнет после ковки.
