– Прав Николай – воздух необыкновенный! Кто-то неведомый и совершенно незнакомый, необъяснимым и неясным до конца способом, без всякого нашего на то согласия вселяет душу в человека. Таинство. Впору ли она, так ли уж именно мне предназначена? И мы носимся с ней всю жизнь, как с инородной трансплантацией, которая не у всех приживается, мучает своим присутствием, вечно стремится к отторжению от существующего в физиологии остального организма. Такая, непростая – малость. Путается, вылезает не к месту, суёт нос во все мыслимые и прочие нюансы, портит и губит множество приятных моментов простого, ленивого бытия. Напоминает о себе в самых неожиданных ситуациях. И ведь, не к месту, как правило. Откровенно усложняет текущую жизнь, портит – довольно многим, если не сказать поголовно. Кому предъявлять претензии, требовать уточнений инструкции по применению? Да и в перспективе, не очень далёкой, у нас отберут её, во время отлёта, опять же – тайно, поместят назад, в ноосферу, чтобы потом в кого-то опять вдохнуть нечто – бэушное, не по первому разу! Попользовался, и хватит. И нам всё время декларируется, что это для нашего же блага, чтобы не только про насыщение организма едой и витаминами думали и заботились, но больше о подселёнке хлопотали. А кто спросил моего согласия, почему такое самоуправство? Однако все кому не лень убеждают – молчи, нельзя без этого! Иначе уподобишься примитиву. Жвачным, клюющим, сосущим молоко, мозги и кровь, парнокопытным рогатым, ползающим пресмыкающимся, летающим пернатым, земноводным скользким. Всем остальным, которые нас с детства окружают в качестве животного мира. Ущербность будешь в себе носить, страдать от несовершенства, в отсутствии этой важной малости. И будешь беспрестанно возвращаться в детство, тщетно пытаться, вспомнить, когда же это неосязаемую нетленность в тебя вдохнули? Под наркозом, гипнозом? Когда? И сомневаться – а было ли это действо незримое над тобой произведено? Безболезненно, но боль настоящая ещё только впереди. Тогда, должно быть, и появляются первые мысли о смерти и ужас от неизбежности, безмерности впереди и, собственной малости перед этим Космосом. И уже не оставят в покое эти терзания и пытка в примитивности усилий, несовершенстве, во всю оставшуюся жизнь, делая её безрадостной, отравленной, за исключением редких мгновений. Счастья? Изначально лишённой моей воли, запрограммированной и во власти какого-то закона, магнетизма, непонятного до конца, предписанного прихотью провидения. Во имя чего? Гармонии?
Комета сорвалась в бездну.
– Ещё чья-то жизнь оборвалась на Земле, и душа отлетела. Даже, если я и увижу в короткое мгновение собственную смерть, я не смогу об этом рассказать. Я могу представить, как это будет, но ещё живой, и другие люди, живые, с позиций живых людей, точно так же будут оценивать мои впечатления об этом, мысли мои беспокойные. Это – благо, потому что и жизнь, и смерть у каждого своя, неповторимая и, какой был бы ужас, если рассказать всю правду о запредельном, на линии перехода от жизни к смерти. И разубедить в смысле жизни, необходимости пройти её, взращивая душу, ту, что досталась, инкогнито мне в собеседники на всю жизнь впереди. А так – фантазии, разной степени достоверности.
В центре села, по параллельной улице промчалась стремительно машина, промелькнули два белых конуса дальнего света фар.
Владимир почувствовал, что его отрезвляет прохлада ночного августа, делает мысли ясными, как воздух приближающейся осени.
Вернулся в дом, но дверь оставил открытой. Сон скрылся в уличном мраке. Голова ясная, будто не было выпито и съедено изрядно за столом, словно он долго спал и только сейчас пробудился.
Владимир лежал на мягкой, широкой кровати, медленно согревался, смотрел на уголок неба в проёме двери, немного выше штакетника забора, вперебивку с тёмными изломами веток сливового дерева у калитки. Показалось, что кто-то невидимый, спрятался за изгибом ствола, наблюдает сейчас за ним.
Догадывается о его мыслях, молчит и чего-то ждёт.
Владимир коротко моргнул, наваждение не проходило. Дверь закрывать не стал. Лежал, сквозь шумный водопад поющих цикад, сверчков, обострённым слухом ловил приметы присутствия некой сущности, не человека.
Потом ощущение пропало. Перестало тревожить.
Он успокоился. Решил, что незнакомец ушёл.
Вдруг захотелось опорожниться. Настоятельно, мучительно, но гнать себя из уюта тёплой кровати не хотелось.
– Нужник – от слова «нужно, необходимо», – так он уговаривал себя.
Наконец резко откинул одеяло, встал, словно в прорубь приготовился нырнуть. Вышел на крыльцо.
– Можно выйти на улицу, встать под дерево и…
Но решил, что это неудобно.
Через выгородки заднего двора, приспосабливая кособокие калитки на верёвочных запорах, путался в них. Скрипели ржавые петли, разъезжался ногами в шлёпанцах в осклизлости птичьего помёта. Досадовал и жалел, что не вышел на улицу.
– Как они тут живут?
Оставил дверь будки открытой. Лунный свет откуда-то сбоку поблескивал на шевелящейся массе, в прорези отверстия.
