Сколько красивости в этой фразе! Но ведь никто не станет спорить, что любовь и смерть соединяются у гроба. Это – неотвратимо. Чтобы жить вечно, надо быть вирусом или святым. Я придумал эту формулу, прямо сейчас! Почему… для этого понадобилась смерть брата в ряду моих мыслей? И для чего мне ужасное ощущение, что он был лучше меня? Чтобы, проживая свой и его век, тяготился знанием, терзался и его болью, теперь уже – двойной, за нас двоих, от невозможности что-то изменить? А всё началось с того, что кто-то неведомый поселил в меня, чью-то душу. Какую? Неведомую, чужую! А, что, если… это душа умершего брата? И я не могу породниться с ней просто потому, что не знаю, не ведаю – это ли душа моего брата? Как я старомоден! Юность, восторженность от Чехова, его сумасшедшие, гениальные пьесы. А ведь, всё это вернулось только сейчас. Но ведь – вернулось. И я совсем не рад, а прежде, наверное, гордился бы этим обстоятельством. И для чего это знание во мне, разъедает моё сознание сомнениями? Оно никчёмно, знание, ничего не прибавляет, потому что я ничегошеньки не знаю о себе, о брате погибшем, о чём думали родители, что пережили, потеряв, сына, как страдали после смерти ребёнка, какие слёзы были у них, а я только делаю вид, что мне всё ясно в творчестве Чехова, потому что решил, что это – про меня, но в веке нынешнем! И сколько во мне накопилось за жизнь – и Сталин, и Хрущёв, и Брежнев, и Горбачёв, и… списки «Форбс», и «оранжевые революции», о чём я прежде и думать-не-думал! И продолжаю жить. Собираю урожай плодов, перезревших, гнилых плодов зрелой жизни.
Владимир вздохнул. Протянул руку, взял со стула стакан, вспомнил, что в нём нет воды, поставил на место. Опять чья-то воля извне! Да, есть ли я и кто я таков? Сейчас бы на речку пойти, смотреть на поплавок, радуясь восходу, утру, начинающемуся дню, и ни о чём не думать, не тревожиться мыслями, ни теперешним, ни прошлым. Своим и чьим-то ещё. Пусть даже и родных по крови людей. Зачем я думаю об этом и раздражаю себя такими мыслями. Все уже спят, выпили много, как и я, но вот – спят! И прекрасно себя чувствуют. Что мне делать с этим? Лучше всего умереть. Сейчас. Утром встанут, ужаснутся, и подумают, что я от водки, а не от мыслей. Прямо вот сейчас умереть. Лечь красиво. А как это – красиво? Кого сейчас спросишь! Можно отравиться? Или травить свою жизнь такими мыслями, догадками, невозможностью понять и радоваться, и жить дальше в спокойном ощущении жизни, без надрыва. К чему эта безумная идея – привести в порядок погосты? Для кого? Кто придёт на мой погост, приведёт его в порядок, обновит надгробие? И узнаю ли я об этом? Разве что-то чувствует мой дед, на могиле которого правнуки много лет не могут прикрепить табличку с датами его жизни? И понадобился наш приезд, чтобы это сделать! И разве об этом думал он, представляя себя, свою смерть, могилу свою? А, что я такое? И встречу ли там – маму, деда… брата.
«Но всё равно умрешь»! Код возврата в какой-то дьявольский, неведомый тигель. Для последующего превращения в первородную массу, гомогенизация, превращение в новый оттиск. Внутрь, без моего ведома, вставят некий чип, под названием – «душа»! Наверняка бывший в употреблении.
Я ли это думаю и говорю себе? Или чьи-то голоса давно живут во мне и управляют мной? Гипноз энергии прежних жизней, которым я подвластен и сам не знаю, отчего это, зачем и для чего? Какие тайные, неведомые цели заложены в лабиринтах кода? Мы связаны незримой нитью родственного следа.
И ведь, ясно понимаю, что это и не жизнь. Ожидание жизни. Во всяком случае, какая-то не моя жизнь! Жизнь по предписанию. Транзит. Ведь я ей не хозяин. Жизнь бросают, предают, расстаются, лишь в самом конце, ощутив прозрение, насколько она скоротечна, иллюзорна. И начинают волноваться по этому поводу. Запоздало. И зря, потому что в этот самый момент и связываются воедино, накрепко – родственные узелки.
И всё это так глупо, не ново, не оригинально.
Он вдруг почувствовал – лицо, руки, грудь, шея, изрядно замёрзли. Ему всё стало безразлично, настолько, что если бы сейчас какой-то злодей вошёл – в комнату и, может быть, пригрозил его убить, он не сопротивлялся бы, а даже улыбнулся этим угрозам, прикрыл глаза и молча ожидал неизбежного.
– Может быть, я уже умер, но всё еще в плену прежних ощущений? На пороге нового состояния? Какого?
Он спрятался под одеяло, да так, что остался лишь кончик носа. Стало уютно, он быстро согрелся и мгновенно уснул.
Спал крепко, дышал неслышно.
Со стороны могло показаться – умер.
Село большое, почти четыреста дворов. Две улицы тянутся в сторону Степновки. Когда-то богатое было, зажиточное. Теперь хиреет. Остались совсем уж, старики. Доживают, помогают детям, внукам обустроиться.
Птицу держат, скот. Корм покупают на пенсию, растят. Потом всё туда отправляют, в город. В этом сейчас смысл их существования.
Детей поддержать.
Внуки по малолетству здесь всё лето проводили. Потом выросли, стало им неинтересно в селе.
