Банкрот. Слово оглушительным выстрелом в голову.
Месяца два выходил он из дома только для того, чтобы купить вина. Несколько раз в день. На ночь припасал зелёные бутылки.
Они теснились группками в разных углах запылённой квартиры, теряли блеск, покрываясь пылью за пустым, бесполезным холодильником.
Выпивал, отключал мозг, тупил остроту чувств, впадал в зыбкое, нездоровое, до сердцебиения и испарины забытьё. И, малодушно поворачивался спиной к тому, что произошло.
Пытался оправдаться классикой, Львом Толстым, цитатами.
…«Пить вино для него становилось все больше физической и вместе с тем нравственной потребностью».
…«Только выпив бутылку или две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось». Пьер Безухов.
Пьянство от этого не становилось занятием благородным. Оно жестоко мстило тяжким похмельем.
Пса выгуливал ещё, в разное время дня, по его просьбе. Он садился рядом с кроватью и вздыхал. Шоколадный, глубокий цвет, рыжие подпалины и бровки пятнами. Смешные.
Доберман «Горби».
Рёбра бочковатые приподнимались, и талия становилась ещё тоньше, а мощный торс каменел – объёмный и внушительный.
Красавец!
Лёгкая горбинка недалеко от хвоста. Так стал он – «Горби», «Горбушка» или просто – «Буся» в минуты нежного почёса.
Специальные курсы закончил. Высшее собачье образование получил легко.
Сложносочинённый, многословный ряд имён прародителей в паспорте. Породистое, благородное происхождение, родословная. Из немцев. Серьёзный товарищ.
Терпеливо ждал, сидел, не уходил.
Стоило ему заметить, как дрогнули ресницы Хозяина, улыбался, тотчас начинал весёлую пробежку от дивана до входной двери. Пыхтел, всхрапывал, становился шумным, тапки приносил, мусолил их, нетерпеливо. Звал на прогулку, поскуливал.
Без скидок на погоду, настроение, жуткий перегар, изрядную помятость, многодневную щетину, тёмное, совиное окружье вокруг покрасневших глаз.
Он любил Хозяина за что-то другое, не сравнивая с другими людьми. За то, что такой, каков есть.
А Хозяин назначил себе мизерную цену и в зеркала не смотрелся. Он ненавидел себя тогда. «Горби» пытался разубедить. Как мог.
Они выходили утром и вечером. Хозяин старался не встречаться с людьми. Не хотел никого видеть. Так ему было лучше.
Ночью доберман опять поднимал Хозяина, в самый крепкий сон, часа в четыре.
В армии выход из караулки на пост в это время называли «собачья вахта». Когда сон валит с ног любого. Идеальный момент для нарушителя. Проще всего лазутчику осуществить коварные задумки.
Вспоминал Хозяин.
Там всё было ясно и чётко. «Учи устав, совсем устав, и рано поутру восстав, учи усиленно устав». А что делать в нынешнем тупике?
Жить Хозяину не хотелось.
Возвращались из рощи. Хозяин ворочался в постели, не мог уснуть. Перебирал в уме, что же было сделано не так, а ещё мучился ожиданием девяти часов утра, открытия магазина за углом, чтобы купить вина.
Истина не являлась. Меркла в отсутствии любви к жизни.
Вина было много. Терпкого, тягучего и злого, как помрачённые мысли уголовника.
Доберман снова звал Хозяина. Без видимых причин. Среди ночи скулил пронзительно, переходя барьер ультразвука, затихал коротко, демонстративно вздыхал, от волнения чесался. Громко стучал при этом согнутой задней лапой об пол.
Тонко, словно высвистывал на старт, подавал голос. Хозяин охал, ахал, похмельное что-то бормотал ему, выговаривал. Пытался урезонить его и уговорить отказаться от этой затеи.
Потом сползал с обрыдлого дивана, лил воду на голову под краном. Туго соображал, путался в шнурках, раздражался своей неповоротливостью и его коварным упорством.
Доберман неспешно, с достоинством, выходил из подъезда, шагал целенаправленно в темноту, словно выгуливал – Хозяина, а не наоборот.
Август. Свежо. Осенняя робость увядания.
Угрюмые глыбы многоэтажек. Город спит.
Шли опять в берёзовую рощу за домами. Наперегонки с тенями. Хозяин садился на поваленное дерево. Там, где подкреплялись пивком, дымили сигаретками местные выпивохи. Вотчина маргиналов.
Заплёвано, неуютно, смрадно. Всё равно хотелось присесть и уснуть.
Но сон был порушен. Хозяин зевал, ёжился, впадал в неуютную дрёму.
Доберман садился напротив. Все «дела», понюшки и пометки он сделал по пути сюда. И других у него не намечалось. Вздыхал, смотрел на небо.
– Ты издеваешься, сын гиены и волка? – спрашивал Хозяин.
Доберман смотрел на берёзки, фосфоресцирующие при луне серебристо-белыми, гибкими стволами, в мазках фиолетовых пятен. Потом вдруг пристально – глаза в глаза. Молча.
Тёмные, большие, выразительные. Укоризненные.
Гипноз, да и только. Переступал комками передних лап, сидя на попке размером с кулачок. Красивая, стремительная фигура атлета. Купированный хвост кочерыжкой.
