Вонь спирала дыхание, подкатила тошнота, он натужился, чтобы побыстрее закончить «писанину» и уйти.
И вновь прилаживал верёвочные предохранители, пробирался в дом. Хотелось встать под душ, смыть с себя запахи, невидимую грязь.
Петух тревожно всклёкотнул в сараюшке. Владимир вздрогнул от неожиданности.
Потом постоял в середине двора. Прислушался.
Дом словно вымер, казалось, что там никого нет.
Он вернулся в комнату. Сполоснул руки водой из стакана, понял, что хочет пить. Последний глоток опрокинул залпом, слишком быстро, и слегка поперхнулся.
Помахал руками, чтобы высохла влага.
Влажный, скользкий стакан мелькнул коротко, в лунном сиянии, и Владимир едва его удержал.
Лёг, долго не мог согреться. Особенно ноги. Наконец и они растеплились. Успокоился, и бытовые неудобства, переживания по этому поводу отошли в сторону.
Перебирал в памяти разговор за столом, отдаваясь теплу кровати, дышал свежестью с улицы.
Ощутил короткое умиротворение.
Подумал вдруг с горечью:
– Брат был. Брат, старше меня! Лет на пять.
В мягком гамаке сна, жизнь ему представилась сейчас длинным коридором…
Слева открытое пространство, природа, красивая и равнодушная к нему, чередуется сменой времён года.
И двери, двери. Много дверей. Справа. Какие-то из них теряются позади. Едва различимы, лишь приметен общий контур. Странные внешне.
Двери моего детства были без кодовых замков.
Делались разными людьми, в протяжённости времени, в соответствии с их собственным представлением. Разновеликие, разноцветные. На них нет дат, чисел. Красивые и не очень. Важные, необходимые. Отсекающие одно состояние от другого, какую-то часть времени и людей, с молчаливыми границами порогов.
На двери тоже есть потребность и мода. Сколько дверей было за всю жизнь, но не про все он вспомнит сейчас. Они сливаются впереди со странным пейзажем, отделяют от него, но не растворяются в нём.
Да. А эти – были прежде, остались позади. Нет смысла оглядываться.
Всё это было до него, создавалось раньше и окрашивалось по вкусу тех, кто их делал. Воля созидания и творческое усилие перенесли их из других мест, чтобы скрыть за ними очень важное, но так ловко, что не догадаешься, какой секрет за ними молча притаился. И за какой именно дверью – самый главный из них? Попробуй, отыщи. И они, ещё, возможно, там присутствуют до сих пор, сокрытые секреты. Бестелесно, лишь умозрительно. Дух, запертый в одиночку, томящийся во все грядущие времена.
– Я прожил тысячи лет. За один день. Они неизменны единой общностью – смертью. Трагедией? Или это благо? Не дозвониться в Жизнь из Рая или Ада. У жизни со смертью нет обратной связи – потому что нет в этом необходимости, ведь они тесно переплелись, неразделимо. Тысячи жизней я уместил в одну жизнь. Поэтому она так скоротечна. И моя, и тех, других. Я устал. «А знаний меньше, чем у сторожа». И чем дольше я живу, тем острее понимаю, что в некоторые двери мне уже при всем желании не попасть, потому что ключик унесли мама, отец, кто-то очень близкий. Я ничего толком не знаю о том, как погиб мой брат Константин. Горестный факт. Серьёзный, умный мальчик, по словам Веры, старшей сестры. Его назвали в честь дяди, брата отца. Только взрослым, я узнал, что это плохая примета. Родители старательно замалчивали тайну его гибели. Жалели меня. Даже фотографий не сохранили. Похож ли я на него? И теперь-то уж я и не узнаю об этом подробно. По обрывкам разговоров, недомолвкам, взглядам, жестам, чему-то непереводимому на обычный язык, подспудным ощущением родства, общностью кровотока, по едва приметным признакам, намёкам, пытаюсь сложить воедино картину своей семьи, близких людей. В реальности моей жизни, в её необходимости, протяжённости во времени. Путешествую на старости лет от погоста к погосту. А, ведь меня, «поскрёбыша», могло и не быть. Сколько отмерено мне, прежде, чем откроется моя дверь в иной мир? И, чей век я проживаю? Свой ли, ушедшего брата?
Владимир вздохнул. Надо жить, во всей этой, неясной определённости, возвышенной пошлости грядущего просветления, жить – во чтобы-то ни стало! Зачем? Продолжать жить! Не представлять и фантазировать, а – жить. Какой вздор, посреди ночи, после изрядно выпитой водки, на грани серьёзного и банальности, на фоне звёздного неба, бездонной вечности надо мной, под ногами, и такой же пошлости, сиюминутного умирания мыслей, звёзд, растений, животных и птиц! В лукавой путанице умных слов и ускользающих мыслей, от которых остаются ощущение несовершенства и досада.
Он зевнул, почувствовал, что невыразимо устал.
– Завтра пойду на кладбище. Здесь ведь, недалеко. С самого утра. Встану, пока все спят. Упаду на родной погост и буду разговаривать с отцом, бабушкой, пока не превращусь в прах. Потом его развеет дерзкий степной ветер. Нет! Надо завещать, чтобы сожгли в крематории. И развеяли прах над этим селом. Хлопот с могилой не будет. Память будет теплиться какое-то время. Пока будут её живые носители. Потом окончательно истлеет и она. И я уйду окончательно.
