– Роккиано, бамбино!
Роки срывается в темноту, вниз по дороге от дома.
Слышен жуткий визг, грызня, энергичная свара.
Самый крепкий поводок – беззаветная преданность хозяину.
Потом Рокки возвращается. Морда в крови, дышит тяжело, белое жабо испачкано алым.
Кристиан показывает жестами – порвал кого-то. Треплет по холке рослого пса, не наклоняясь.
– Рок-к-ья-ано!
– Молодец! – говорю я.
– Пи…еце! – смеётся Кристиан, и вновь показывает, что сделал пёс в темноте, мелькают руки.
Звонкой шрапнелью по жести, но как музыкально звучит на итальянском языке обычный русский мат! И уши – «не вянут»!
«Это их, зверей, дело, нас не касается, что они разрывают друг друга», – вспоминаю Юрия Олешу, и жалею, что похвалил Роки.
Слева и справа темнеют перевалы, кое-где на склонах огни отдельных домов. И – вновь, к собакам возвращается мой ум – может быть, автор ощущает тщету своих усилий, как собака за мгновение до смерти, вспышкой приметив ускользающую тень «дичи»… удачи?
Под нами – Монтекатини мерцает белыми, жёлтыми угольками. Здесь прохладней, чем внизу, но не студёно.
Цикады стараются, без видимых усилий соскальзывают через порог ультразвука.
Перед входом в дом песок, строительный мусор, кафельная плитка в пачках. С краю площадки – старинная амфора для масла. К середине расширяется, сверху горшок с кактусами. Большая, несмываемо испачкана чёрной землей. Нет – это время въелось в обожжённую глину.
На краю площадки кран, кирпичная тумба, сверху красная черепица.
Бесшумно впрыгивает белоснежный крупный кот, похожий на рысь. Глаза голубые. Хвост обрублен. Двигается пластично, мягко, одним сплошным перекатом меха, без скелета и жёсткого каркаса внутри.
Собаки кидаются к нему на пороге рыка. Так же бесшумно он исчезает в темноте. Лишь легко всколыхнулись листья старой груши на склоне, и он растворился куском рафинада в крутой заварке душной ночи.
Под деревом большой мангал на колёсах.
Домашние уже спят. На столе блюдо, прикрытое полотенцем, пакет молока «Латэ». Мухи спят, где попало. Котёнок черепахового окраса топчется задними лапками, серьёзно готовится к прыжку, охотится на мух. Ночной спарринг.
Небольшой камин красного кирпича. Остро пахнет печной гарью. В углу никелированная ёмкость литров на триста. «Меха» в два обхвата, высокие ножки. На кранике остроумно привешен небольшой замочек. Без спросу не повернёшь, лишний раз ключик не попросишь.
Ржавчина – универсальная отмычка, но очень долго ждать.
Показываю жестами – хочу пить.
Кристиан смеётся, достаёт из шкафа стеклянную бутыль. Вино Тосканы. Пять литров.
– Нормаль?
Щёлкает ногтем по боку. Задорно и весело – вспомнил институт, общагу. Запоздалое воплощение мечты!
«Бойтесь желаний – они исполняются». Но вот какая – цена?
Машу руками, отказываюсь. Он пожимает плечами, скептически пододвигает пакет.
Прошу погреть, показываю на горло.
– Про́блем!
Молоко льётся. Он ставит кружку в микроволновку. Залпом выпиваю. Аромат топлёного молока! Без бабушкиной шоколадной пенки, но – хорошо! Скрещиваю руки, показываю – стоп!
– Финита! Бай-бай.
– Но – манжаре? Ние – кушять?
– Но, но! – Кладу ладошки под щёку, укладываю голову – спать.
– Си, си.
Идем в соседнюю пристройку. Поднимаемся по крутой лестнице. Медные поручни с обеих сторон – из трюма на мостик. Много семейных фотографий на белых стенах. Особенно детей. Культ детских личностей.
Спальня. Огромная кровать, чисто. Вдоль стенки большой, приземистый шкаф. Комод. Всё дубовое, резное. Белые стены, потолок. Люстра – хрустальные, белые цилиндры, свисают с потолка сталактитами.
Около окна серьёзный мужчина с небольшими усиками, в галстуке. Глаза глубоко посажены. Портрет в большой старинной раме. Сильная ретушь. Тогда была ретушь, теперь – силикон! Вечное стремление приукрасить.
– Грэндфазэ.
– Дедушка. – Соглашаюсь.
– Дедью́шька. Сицилиано. Сальваторэ-дио. – С гордостью.
– О-о! – уважительно тяну я и понимаю, что сейчас упаду и усну на коврике.
– Боно нотэ.
– Грациа.
– А домани маттина.
Звучит почти по-русски – утро вечера мудренее.
В комнате мрак. Глазам не за что зацепиться. Они болтаются «на пружинках» без пользы. Кровать – можно заблудиться под утро, такая большая. Белёсые пятна «сущностей», как ошметки радиации на фотобумаге. Больно глазам. Тьма придавила веки медными пятаками. Устал. Так всматривается в темноту тоннеля машинист, зная, что выход – впереди.
Колокол в Марлиане едва слышно ударил один раз. Час ночи? Самое время прочитать молитву. Жаль, не вспоминается. Так было бы торжественно – и к месту! Колокол – часы и циферблат – всё пространство, до границ которого долетят его звуки. Размеры зависят от точки, в которой стоишь, а не от времени суток.
Вползаю под прохладу покрывала, раскидываю, словно чужие – руки, ноги, и отправляюсь на нераскрытом парашюте в свободный полёт сна, над цветастым полем простыни. Меня распирает блаженство! Внизу – большой, основательный плот кровати. Лишь чуть-чуть всколыхнулись его края, и плавно понесло по тихой воде.
Ночь кинула в молоко щепотку пряного сна! А я и не заметил, когда.
Вот в чём секрет!
