Предки Кристиана – сицилийцы, сардинцы, тосканцы. Возможно – этруски, жившие когда-то в Таскании. Растили, возделывали руками, поливали по́том свою землю, сады, огород. Сейчас покупают даже лук, морковь, зелень. Томаты… странные на вид. Не взращивают виноград, не ждут зрелости вина. Покупают хлеб. Только оливы ещё растут на этих склонах. Местная валюта. Старые, отмирающие плодовые деревья. В них тоже исчезает необходимость: слишком дешёвые, красивые и разнообразные фрукты, овощи – здесь на прилавке. В разной расфасовке, с выдумкой – удобная упаковка.
Их выращивают специализированные фермы-заводы. Льют раствор в поддонники, даже руки о землю не пачкают… Заваливают прилавки и обесценивают, лишают смысла самому мысль – жить землёй.
Так – везде.
«Труд на земле – вечный источник жизни и творческого вдохновения». Кажется, академик Тимирязев… «Ни… картины, ни статуи не спасут общество от бескультурья, если нет культуры на возделываемых полях». Ну, вот это – точно он!
Академик!
Освобождается много времени для себя, но человек становится ленивым, охочим до лёгких удовольствий сытой жизни. Ему достаточно минимума, пособия, чтобы не возделывать эту землю. Он не понимает, не хочет, отвергает, гонит прочь от себя даже мысль – чем же это может обернуться для него, для детей и дальше, в будущем, которое уже вот – на пороге дома, пустого, плоского, как коробка из-под современного телевизора, в которой даже бомж не сможет заночевать. И только язык. Нет! Вот – у кассы – О'КЭЙ, всемирный микроб американской эпидемии. «Звёздно-полосатая болезнь», технические, придуманные термины Интернета.
Зачем Сальваторе прикупил впрок землю? Не только же о себе он думал! Зачем столько – одному?
Земля уходит из-под ног.
Как в первое утро, на балконе – разбегаешься, раскидываешь в стороны руки. И… смертельно падаешь вниз, на острые камни склона.
– Хорошево – настроении? – почувствовала моё состояние Ингрид.
– Нормально. Только очень душно на улице. Пыли много – хватит на несколько Солнечных систем. В горах лучше.
– Здесь тепло, чем тама – где верхе, на пяте-сем градусе.
– Похоже, я уже привык там – наверху! Здесь – неуютно. Раскрываем дверцы машины, пытаемся проветрить, выгнать жару на улицу. А там – ещё хуже. Перенасыщенный, липкий раствор духоты.
– Это хороший, слово! Спасиба!
– Грациа, синьё-ё-ритта!
– Но! Синьё-ё-ёра, Валерио – жулика!
Смеётся – красавица! Залюбуешься! А я – спровоцировал, слепил – простенький комплимент.
И ведёт машину, как заправский гонщик. Особенно – в горах. Казалось бы, там – сложнее, но нет – на шоссе у Ингрид меньше уверенности.
Альпинисту на тротуаре – скучно!
Возле школы много машин. Детей отдают, только убедившись, что за ними приехал кто-то, из своих. И здесь педофилы наследили!
Бравый карабинер, высокий, в чёрных сапогах с вертикальной белой полосой.
Стильно смотрится. Фуражка, высокая тулья – любезничает с Ингрид. Ему льстит общение с красивой, молодой женщиной. Особая доблесть для мужчины-южанина.
Она в облегающих джинсиках, ноги длинные, стройная, розовая короткая маечка с блестящей аппликацией на высокой груди, гладкие волосы, забраны в хвост, высокий, открытый лоб. Глаза – пронзительно-синие. – У Марины – серые… тихие глаза. Но тоже – стройная.
Это так, между прочим. Запоздалая радость, досада – досада на себя?
Смотрю со стороны. Женщины прячут свои проблемы в одежде, причёске, макияже, отвлекаются этим от проблем жизни. Когда женщина демонстрирует себя, она проверяет эффект, насколько удачно получилось. Но другую женщину не проведёшь. К тому же она тотчас вспоминает, что у неё такая идея вертелась в голове, и её – выкрали.
Поэтому редко одной нравится, во что одета другая, как она выглядит. Особенно, если сильно нахваливает, берегись – товарка!
Карабинер бдительно наблюдает за порядком.
Рюкзаки, у многих – на колёсиках, очень тяжёлые. Все – в чёрных халатиках. Мальчики смотрятся почётными докторами какого-то, немыслимого университета, только шапочки с кисточкой не хватает. На девочках халаты – привычней. Чтобы никто не завидовал соседу. Практично, но будит ли фантазию? У ребят попроще, у девочек красивые, отложные воротнички-ришелье. Тут уж мамочки друг перед другом расстарались для деток!
Сейчас всё это неважно – стаскивают ненавистные халаты, отдают поскорее взрослым. Жарко – полдень.
Вон – одного подсадили в корзинку, на заднее сиденье велосипеда. И быстро разъехались. Школа на глазах опустела – до утра.
Ванесса что-то с жаром доказывает Ингрид.
– Говорит, зачем я не скупала там… такая знаешь – значка. В маркета. Оно-дуо эуро. В дома столка многие – всякае! Столко денги!
Ванесса громко настаивает.
Возвращаемся. Подъём переношу хуже, чем спуск. Сплошная болтанка под какофонию клаксона. Немного подташнивает. Должно быть, и впрямь – привык наверху. Или – отвык внизу.
Горный – Ихтиандр. Задыхаюсь на равнине!
За забором соседнего дома беснуется огромный белый пёс, показывает страшные клыки. Белые, великолепные, не то, что у нашего Роки! Сильный, молодой, наглый на собственной территории.
– «Белогвардеец»!
– Почему? – спрашивает Ингрид.
