Закусываю хрустящими, тёплыми «жаворонками». Отдыхаю. Две кошки черепахового окраса под горушкой, с разных сторон окружают чёрного кролика. Он пролез сквозь забор от соседей. Должно быть, здесь трава вкуснее. Как, умело, они крадутся. Неслышно, только сверху их и заметишь. Настоящие охотницы. Кормят себя сами. Запасов много, а мышей – не видно. Правда, и кошек – целая семья.
Сельские коты – самодостаточные, не ждущие ласки хозяев. И те, и другие заняты делом – добывают себе пропитание.
Кролик подпрыгивает вверх, стремглав летит к изгороди, безумным усилием, продирается, сквозь сетку, исчез. Едва заметные шерстинки на жёсткой проволоке невесомо шевелятся.
– Почему зайка – трусишка? Потому что вор и врун? Крадёт капусту, морковку. Боится, что узнают правду? Жизнь – слалом: соврал – сбежал, запетлял, зигзагом. Хитрые лиса, волк, сильный медведь – лишают жизни, и вон как они популярны! Авторитеты лесные!
Низко пролетел истребитель. Оглушил. Ящерицы на замшелой черепице овчарни замерли, насторожились. Потом раскрыли красные пасти, часто задышали. Жарко. Я насчитал шесть. Потом стремительно мелькнула седьмая. Самая крупная. Без хвоста. Похожа, на толстый палец – никакого изящества, восхитительной завершённости стрелы.
Если оторвать хвост один раз – он вырастет, во второй – уже не получится.
Первая неделя закончилась. Ускользнула неслышно ящеркой. Шумит то, что окружает время, оно – внутри тишины. События зреют в нём молча, как оливки на ветках. И только, кажется, будто мы на что-то влияем. Надо уметь ждать, и тогда будут плоды.
Оливы нам позволяют это сделать. Учись терпению – у олив.
Раннее утро. Джан-Карло и Кристиан уже стучат, работают. Воскресенье. На завтрак домашние яйца. Мелкие, искристый желток, вкусные.
– Рыбка – не золотая, жёлтая. Или красная. Но золото – дороже. Они – тоже умирают в своё время? Или уплывают навсегда? Или живут только в сказках, прячутся в них, как в густых водорослях, и ждут своего часа?
Проза жизни и реальность вымысла.
Компьютер только на итальянском языке. Латиницей писать не хочется. Отписался несколькими фразами – самое, срочное. Вымучил телеграфной, бегущей строкой. Похоже, редактор во мне крепко заснул, не добудиться. Бонэ нотэ – синьёре редатто́рэ! Может быть – так?
Мне очень, вдруг захотелось, чтобы была почта, письма. Хотя бы – одно.
Появилась «мировая паутина», Интернет, а ностальгии – не убавилось.
Противно долбят стену наверху, кажется, качается весь дом. Пыль через раскрытые двери балкона.
– Кристиан встает рано, как крестьянин. Но в нём нет уже ничего от обычного пахаря. Не сеет, не пашет, делает евроремонт, берёт строительные подряды.
– Спешат, когда нет холод. Надоел, эта строит весьё время. Нет убирате, смывате, с пыля, всё грязи – весьё дома, – сетует Ингрид.
– Хорошие заработки?
– По разное бивает. Который, вабше деньгами не даст, другое половиной. Бегай потома.
– Кидают? Как в России?
– Куда кидает?
– Обманывают.
– Такая ест. Тожа обманывает.
– Сколько в книжках утопического счастья, но одна перетягивает – Библия. И всё многословие мира усиливает неправду людей, историю их заблуждений. Даже гениальные книжки. Вот они-то – особенно. Слово не созвучно мысли. Между ними – редактор. И самый пагубный – это мы сами, наше желание приукрасить, погоня за внешней красивостью… Только Библию не переписывают. Тщатся, но – никак! Даже Гоголь попытался, впал в летаргию – разума лишился.
Вольера зоопарка – прообраз Города Солнца. Кормят вовремя, лекарства, защита, безопасная, долгая старость! Обязательно, где-нибудь – в Италии! В радость? Как всегда – не всем. Кому-то это сильно укоротит жизнь.
Колокол единожды ударил на горе. Потом без счёта, набатом, что-то торопливо, взахлёб, рассказывая на своём могучем языке.
– Свадьба?
– Мессе скончалось. Я в собора не биваюсь.
Ладошку приложила к груди.
Роки помчался рысцой, молча поспешил по дороге. Встретил Ванессу и Адриану. У них над головами – нимбы. Невесомые, толстыми кольцами – сверкают, лучатся. И – солнце под горку покатилось, ближе к закату.
– Вот они по воскресенья ходит в базилике. Марлиана.
– Бонжорно!
– Бонжорно!
У Адрианы в морщинках возле глаз – драгоценная влага.
Защемило в груди – вновь по моей бабушке.
– Почему так «легки» слёзы в старости, сколько их пролито у телевизора, над глупыми сериалами. Глаза, которые много плакали, должны видеть зорче. Но так невыразимо трудно вырвать из себя: «Я вас – люблю!»
И продлить всем жизнь! И себе – конечно.
Ведома ли мне эта вершина?
Опыт? Боязнь ошибиться? Перестраховка? И разве так мудра – старость? Что-то исчезает в забывчивости, усыпляет память, не будоражит.
– Может, едем смотреть города? Здесе, стучат всьегда.
Ванесса что-то требовательно доказывает Ингрид.
– Она просится кавэ, мороженова скушит. Говорит силно слушаласе с бабушка в бази́лика.
Монтекатини-Терме. Несколько целебных источников. Лечились в свое время богатые люди, знать. Бальнеологический курорт, полезно для внутренних органов.
