– Снежные люди – й-й-йети. Я читал, что они встречались полководцу Рима – Сулле. И вот – их потомки… Может, и не кабаны вовсе перепахали землю, а эти приматы, в поисках еды, кореньев? Говорят, что появление йети предвещает ледниковый период.
– Нету. Тутэ всье сразу узнало об это. Разве сичас здесе – они есте?
– Ау-у-у! – сложил ладони рупором. Недалёкое эхо, метнулось к деревьям, обвисло неэффектно, сдулось, лопнуло резиновой игрушкой.
Ингрид вздрогнула, оглянулась по сторонам, прислушалась. Птицы негромко пели, шумела невдалеке машина, карабкалась сосредоточенно в гору.
– Слышишь? Сорока застрекотала.
– Зачьем?
– Предупредила – кто-то идёт! Будьте начеку!
– Она увидала людие! – засмеялась Ингрид.
И мы спустились с гор. Поспешили домой. Вышли на дорогу.
– Почему ты всегда ищешь везде сказка? Ты же – взрослое мущщына? – спросила она.
Мне – интересно, с некоторых пор! Но всем ли урок – сказки?
– Я тепере буду с боязня ходить в леса! Разве хорошо?
Мы устали. Я присел в кресло. Стал перебирать грибы, изредка смотрел на долину.
Роки прихватил передними лапами Бришулу и активно онанировал.
Она повизгивала, огрызалась притворно, терпела. Разогнал эту сладкую парочку.
Бришула легла на диван в гостиной. Роки топтался у входной двери, смотрел через стекло и противно скулил. Тонко, по-комариному, надоедливо. Неопрятный, грязный, похотливый – старик.
Прикрикнул на него. Никакого толку. Кристиан понаблюдал сверху, через проём окна, принёс ружье.
– Си, си. – Приложился к прицелу, показал, как надо. – Но – нета патроно.
Я прикрыл глаз, приложился к оптике, навел ружьё. Роки в ужасе убежал за сарай.
Демонстрацию секс-меньшинств разогнал с помощью спецсредств!
Жёстко, но действенно.
Отнёс ружьё в гостиную. Бришула под столиком пыталась изнасиловать кастрированного белого кота. «Рысь» угрожающе ворчала, ела, гремела бирюльками сухого корма.
Потом злобно шипел/ла, отбивалась/лся. Бришула двигалась энергичным – белым, мохнатым фаллоимитатором! Игрушка, а не крошка. Ганг-банг – групповуха! И хотя – животные, всё равно, это – паскудство убивает желание искать метафоры, идеализировать «друзей наших меньших»… Не хочется называть их – друзьями.
У зверей это было изначально, но некоторые приметливые, взяли на вооружение.
Всё перевернулось!
Адриана насыпала муку на чистую столешницу.
– Импасто! – показала на плиту. – Манжаре.
– О! Беллиссимо!
– Она будет делать – импаста, печёт такая, ну…
– Хлебцы? Коврижки?
– Си – каврижика.
Тестомеска вращает лопасть под собой. Потом масса пропускается через вальцы спереди. Получаются тонкие листы. Адриана нарезает их ромбиками. Узкие, в ладонь – размером. Прорезает по центру, вкручивает, несколько раз. Получается галстук-бабочка, отверстие в середине.
Пришёл Кристиан.
– Почему итальянская техника так устроена? Вот смотришь, понимаешь – очень интересное решение. Даже оригинально задумано.
Ингрид переводит, уточняет.
– … а потом вдруг – такая несуразная деталь вылезла! И всё испортила. Зачем? Почему? Не нашли хорошей идеи, поспешили? Саботаж? Умышленное повреждение?
– Скучность всьегда правилно делате! – смеётся. – Надо пробовате так и тожи.
Сковородка затрещала. Масло свое, чистейшее, оливковое. Кроме пользы – ничего лишнего.
Хрустящие хлебцы. Жёлтые, душистые. Присыпанные, словно белым дуновением, сахарной пудрой. Почти невесомые. Такие бабушка называла «жаворонки». Обязательно пекла их к прилёту птиц, весной. Или под настроение, после возвращения из Храма. Просфоры в носовом чистом платочке приносила. Сухие, жёсткие, из двух половинок, но их трудно разъединить, а сверху какие-то таинственные буковки. Сами – пресные. Она говорила – «просвирки». Молчаливая, просветлённая, такая родная и необъяснимо-далёкая в тот момент. И страшно, что вот сейчас очнётся от своих дум и скажет – я пошла! Живите теперь без меня! Вытрет руки о полотенце, сложит его аккуратно и не вернётся больше.
Ткнёшься, в фартук лицом, вдохнёшь запах горячего масла, «елея» – говорила она, обомрёшь от ужаса, сползёшь, по её ногам, опустишься на коленки, а в головёнке эхо ужаса:
– Бабушка – не уходи!
С тех пор при слове «молитва» я вижу это движение, без слов, очень важное и понимаю – это просьба к кому-то, кто может разом разрешить самое сложное, то, что не смогут сделать другие. Даже сильные, взрослые – люди.
Кристиан похрустел печёным, зажмурился от удовольствия. Пошел наверх работать.
Была суббота. «Саба́та». Очень похоже на «саботаж».
Или «шабад».
Календарь на стенке. Воскресенье – «доме́ника». День для дома.
– Их пекут к празднику? Или по какому-то случаю?
– Зачеме дождать случием? – удивилась Ингрид. – Так – вместа с ка́вэ.
– Очень вкусно! Тутта бэне! Классная импаста!
– Грациа, Валерио. Импасто… по – руска – теста, – радуется Адриана.
Пытается сказать «коврижка», не получается.
Смеёмся.
Сижу в тени – долгополая зелень еловых веток фрачными фалдами.
Пью кофе. Опять начал ощущать его бодрящую горечь. А, казалось – отпился на всю оставшуюся жизнь.
