Плотный ковёр ежевики прикрывает отвесные скалы. Колючие ветви тянутся вверх, заслоняют собой камни. С другой стороны обрыв, лёгкий шум воды. Бетонная стенка, влажная, на ней завёлся весёленький зелёный мох. Деревья карабкаются вертикально. Где-то над ними, высоко, тёплое солнышко, уставшее за лето, а здесь бодрит прохлада.
Петляет, хитрит дорога.
Вот уже последний спуск. Навстречу, по противоположной стороне неторопливо трусит «Белогвардеец». Должно быть, выскользнул, когда хозяева уезжали на работу. Смотрим друг, на друга, идём навстречу, параллельно. Страха нет. Лёгкое любопытство.
Поравнялись, расходимся. Неожиданно прыгнул сзади, цапнул за бок. Коварно, больно. Рыкнул, негромко пригрозил, ругнулся коротко.
Хорошо, что пояс на шортах толстый, двойной, широкий. Белые отметины на коже, ран от зубов нет.
Отскочил, напрягся. Нос и глаза – чёрные. Непредсказуем. Наклоняюсь, делаю вид, что беру камень. Он мчится вверх по дороге. Улепётывает, со всех лап. Шикарные галифе!
Как он узнал, что я говорил о нём Ингрид? На русском? Или решил проверить на авось?
Возвращается всё, но не все! Иногда – это во благо. Чаще – больно.
Возле источника никого. Ещё не понаехали за водой. Вода льётся, бежит, бросается на камни, растекается. Она – свободна, пока не окажется в ёмкостях. Но это тоже – только на время. Она всё равно вернется в природу. Можно бесконечно наблюдать за её бегом. Семь лобастых валунов – породистые головы патрициев. Блестящие, мощные. Подставили лбы под весёлый разбег воды, смывают дорожную пыль. Где-то тут в траве должны, быть доспехи, мечи.
Семь камней источника. Источник – источается из недр. Вырывается из плена. Так когда-то выползли на сушу морские жители.
Распятие – крест, спицы внутри колеса истории.
Последняя неделя закончилась. Завтра улетаю. Рано утром.
Припадаю, пью среди воинов. Они молчат, устали, долго и тяжко шли. Плещу на себя, набрался смелости в такой компании!
Невнятный говор воды, как неразборчивая для постижения мысль.
Стараюсь запомнить, унести с собой воду, камни, деревья. Траву, дорогу, горы, воздух. Это сейчас нетрудно. Чем дальше ухожу – тем труднее.
Причудливость горной дороги требует усилий, вызывает уважение.
Невозможно не заметить красоты вокруг и просто пройти мимо. Лучше остановиться, усмирить дыхание, сердцебиение и гул в висках и венах.
Около соседнего дома дорога идёт вниз. Высокая стена, в ней за стеклом Мадонна. Фото примерно на полметра. Свеча, цветы – под стеклом.
Мадонна в гроте. Первая работа Леонардо. Он не выполнил заказа, судился 20 лет.
С младенцами, кошкой, цветком… подушкой! С кем, с чем и где только не изображали Мадонну! Но эта – явный, кич. Нимб – жёлтым кругом над головой. Кинжал, вонзённый в сердце, и со всех сторон направлены ещё шесть. Мощные, широкие лезвия, рукоятки. И размер – тесаки на кабана, а не на беззащитную женщину, покорно склонившую голову. Сюжет для наколки уголовника. Южная впечатлительность и сентиментальность русского зэка схожи в своих крайностях.
Что это может означать? Святая Мария Соледад? Традиция велит изображать ее с кинжалом в сердце – в знак боли и скорби. Скорбь семь дней в неделю? Какая причина? Скорбеть за всех, зная, как греховны люди? Какая-то своя – тайна!
Поверху кованые прутья забора, плотные заросли стриженой лавровишни. И – морда «Белогвардейца». Он озверело, беснуется, скалит клыки.
– Дурило, собачье!
Ворчит. Потом молча убегает к дому. Делает прощальную отмашку хвостом.
Кристиан звонит соседу. Жаркий разговор.
– Если нета рана, купит для тебья новая майки и трусов.
– Спасибо. Лучше пусть купят ошейник для собаки!
– Когда была рана, они должен платить мно-о-го денега, – говорит Ингрид. – Очен многие.
И закатывает в ужасе глаза.
В большой миске вымачивается кабанина. Из старых запасов. Дичь пахнет мужским потом, долгим, утомительным бегом – темнеет почти чёрными, вишнёвыми глыбами в белом молоке, набирается нежности, отдает зло погони.
Припасы – солидные: две большие морозилки, похожие на купеческие сундуки. Они доверху забиты курятиной, крольчатиной, голубями, цесарками, дичью, рыбой, грибами.
Бормочут в отдельной комнате про мороз, пересыпали инеем припасы. Полные короба, а возница – снаружи. Вспотел, подстёгивает лошадок, мчатся гружёные сани…
Представишь – и беды не пугают!
Сейчас Кристиану некогда ходить на охоту. Они много работают с Джан-Карло. Спешат. Уже привезли сантехнику. В конце недели должны привезти кухонную мебель.
До моря полчаса, а так и не съездили.
За обедом почти не разговариваем. Надо собирать вещи, складывать чемодан. Настроение чемоданное, но ещё не в дороге. Успею. Слоняюсь вокруг дома. Спать не хочется. Читать – тоже.
Устал отдыхать. Так долго ничего не делал.
Вечером – великолепное жаркое. Какому-то секачу не повезло зимой. Зато повезло нам – летом!
Ингрид постаралась. На большой сковороде – свежие оливы. Коричневые, ещё тёплые, слегка горчат разжёванным яблочным семечком.
Вино. И хлеб. Вино – и хлеб. Из века в век. И Мадонна.
Ночь поколдовала, всыпала, пряное в стакан. До головокружения. Я впервые слегка захмелел.
