С нарумяненными щеками, алыми губами и намалеванными бровями, Фрэя слушала плеер, и в салоне стояла страшная какофония тяжелой музыки. Кимоно было с глубоким разрезом, что позволило удобно положить ногу на ногу и отстукивать ритм каблуком по дверце машины. Химэко это забавляло. Тоненькие колготки не грели, зато со всеми этими кружевами и дырами смотрелись фантастически.
– «Вы уверены, что в такое место удобно брать ребенка?»
Моисей взглянул на экран мобильного телефона, который ему протягивала Фрэя.
– Уверен.
– Не бойтесь, это не грязное заведение для отпетых негодяев и выхоленных потаскух, но вполне приличное место, – эту фразу ему пришлось сказать по-фински, чтобы Химэко ничего не поняла.
– «Настолько же приличное, как и эти колготки?»
– Они неплохо смотрелись на манекене… на ваших ногах они смотрятся во много раз интереснее.
– Папа, что интереснее? – оживилась Химэко, повернув личико на голос Моисея.
– Колготки, – ответила Фрэя, ёрзая на сиденье и размахивая локтями в такт музыке. – На-а-ас во-о-олною вынесло на бе-е-ерег, и мы цеплялись за пе-е-есок. С милым моим Юкси что ни де-е-ень – нас рассекают што-о-о-о-орма…
Своим вокалом ей удалось вызвать у Моисея улыбку. Ей бы платок и сарафан – не такое еще покажет!
– Здесь можно ходить в сапогах? Я думала, под кимоно обязательно нужны белые носки…
– Фрэя, таби, они называются таби.
Моисей помогал Химэко снять курточку, пока Фрэя крутилась перед зеркалом, поднимая и опуская длиннющие рукава.
– Полагаю, что можно. Иди-ка сюда, – поднял на руки Химэко.
– Папа, где Фрэя?
– Я здесь, – девушка ухватилась за рукавчик детского платьишка.
В воскресный день ресторан был запружен народом. Как и обещал Моисей, Фрэя увидела японцев и их расфранченных спутниц. Взгляд рассеивался: десятки пестрых кимоно нежных весенних расцветок. На деревянной сцене сидели люди с музыкальными инструментами – девушка успела насчитать трех певцов, которые всё время сменяли друг друга. Старик, женщина и молодая девушка. Инструменты у музыкантов были специфическими, большинство из которых Фрэя видела впервые.
Когда они с Моисеем вошли в зал, на сцену как раз просеменила женщина с сямисэном и, аккуратно подоткнув кимоно, устроилась на подушке.
Втроем они пробрались к самой дальней стене. Никто не удивлялся, что один из посетителей решил привести с собой ребенка, здесь были и другие дети, правда, значительно старше возраста Химэко. Зато на Фрэю сразу обратили внимание. На её европейский разрез глаз, красновато-каштановые, как листопад, волосы, высокий рост, к тому же она не умела семенить маленькими быстрыми шажками, как делали это другие японские женщины. Она села на скамью и прислонилась к стене, обклеенной фотообоями, и с тоской вспомнила потолок своей комнаты в Нагасаки, глядя на который обычно вспоминала себя лежащей дома на кровати.
Велико же было удивление, когда спустя минуту, к их столу подплыла японка и, ни слова не говоря, приняла от Икигомисске наличные. Поклонилась и куда-то увела Химэко.
– Верните Химэко, – зашептала Холовора, чувствуя себя неловко в переполненном японцами зале. – Куда вы её отправили?
– Она будет слушать музыку в детской комнате. А здесь едят взрослые.
Девушка хотела поспорить, ведь в этом зале находились и другие дети, но Моисей поднял руку.
– Детская комната для совсем маленьких детей.
На девушку без конца таращились, на неё таращились и молодые гейши с губами бантиком, и сорокалетние дамочки, смешные со своими бровями домиком, и, конечно, мужчины. Некоторые гости, совершенно не таясь, перешептывались, показывая на неё, таинственно улыбались чему-то. Когда же она перехватывала чей-то взгляд, то его владелец делал вид, будто смотрит сквозь. Совершенно не замечая её недовольства, продолжал нагло скользить глазами по кимоно или вдруг отвлекался на болтовню спутницы. Словно они игнорировали сам факт её существования, глядя только как на своеобразное развлечение, экзотический фрукт. Экзотика. Девушке стало так плохо от их елозящих взглядов, что захотелось расплакаться. Набрать номер Тахоми и попросить приехать за ней в Саппоро и увезти к чертовой матери отсюда. Любопытно, если бы она заявила Моисею, что у неё невыносимо болит живот, он бы разрешил уйти?
Пока она судорожно размышляла, Икигомисске определился с набором блюд.
– Мясо мы не будем брать, возьмем рыбу. Фрэя, какую вы предпочитаете рыбу?
Традицией этого заведения оказалось то, что дама, а в данном случае, кусок красочной материи и набора шпилек, обязана сидеть бедро к бедру со своим сопровождающим или позволять мужчине опускать ладонь на её колено. Фрэя едва сдерживала подступающие слезы. Икигомисске, к счастью, не распускал руки.
В столе были устроены жаровни. Сладковатый дымок высушивал слезы, не давая им скатиться по щекам.
– «Морской порт» – жареные устрицы, – непринужденно говорил Моисей.
В меню, под изображением вышеназванных устриц, помимо прочего имелся способ их приготовления.
