– Еще ни один человек так не выводил меня, как ты! – зло воскликнул Моисей, разворачиваясь к ней вполоборота и выдергивая из испорченного шелка тонкую шпильку, только слегка поморщился. В его словах было столько горечи, как будто она собственноручно плюнула ему в душу. Похоже, Моисей был обижен на неё гораздо сильнее, чем она на него. Смуглые пальцы легли на небольшое влажное пятно на рубашке. – Отведите эту ненормальную в её комнату! Видеть её не могу! – бросил на ходу служанкам, шумно раскрывая двери, добавил пару фраз на «цокающем» шустром языке, сшиб двери друг о друга и покинул гостиную. Те слова прозвучали как обжигающая пощечина.
Чувствуешь трепет, чувствуешь, как убиваешь…
Она хотела попросить прощения за шпильку, но язык как-то всё не поворачивался.
«Прости, прости, прости, прости», – мысленно твердила Фрэя ему вслед, не решаясь раскрыть рот.
– Идиотка!
Низкий звучный голос Моисея еще долго преследовал её. Он что и в самом деле обиделся на неё? На минуту Фрэя даже забыла, что находится в логове врага, так велико оказалось потрясение, но скоро к потрясению примешалась гордость. Она дала отпор. Её маленькая победа.
– Вы такая смелая, госпожа. На господина Икигомисске мы даже смотреть не решаемся, он очень зол, – зашептала японка трепещущим голосом, с глазами, похожими на кофейные зерна. – Господин Икигомисске хоть и добр с нами, но он здесь всех в узде держит, – тревога в голосе отразилась и на побледневшем хорошеньком лице.
– Вот как, а я-то с ним чай пила.
Фрэя с удивлением рассматривала худенькие узкие плечики, обернутые многослойным кимоно. Девушки были ниже на целую голову и такие тоненькие… Служанки красивы, хорошо одеты, накрашены, сыты. Фрэя была приятно удивленна своему окружению, но по-прежнему ломала голову над странностью этого царства и его востроухих обитателей.
– Господин слушает только нашего повелителя и никого больше. Хорошо, что вы здесь, вы сможете его образумить, – добавила вторая девушка тихо, не сводя с неё блестящих глаз. – Я еще не видела, чтобы господин спускал с рук подобную дерзость.
– По вашим словам так здесь совсем житья нет, – упавшим голосом пробормотала Фрэя, поднимая с пола шпильку и стараясь не дотрагиваться до окровавленного конца.
К ней приблизилась служанка, заговорившая первой.
– Это не так… то есть, простите, госпожа… Нам не следовало так говорить, просто…
– Мы оказались в одинаковом положении, и вы думали, что я смогу вас понять?
Совсем перестала понимать, что творится вокруг. Сейчас нет времени на сомнения… здесь Лотайра… Может, это и на руку, – задумалась она, поворачиваясь к сёдзи, через которые вышел Моисей.
– Я не собираюсь становиться чьей-либо марионеткой, извините меня, но в общем и целом мне плевать на то, что здесь устроил ваш повелитель и его слуга. Они думают, что вся жизнь – игра, но спектакль хорош только на театральных подмостках.
Ей захотелось оплевать Моисея: сказать, что он трусливый, раз прячется за маской притворства, но по какой-то непонятной причине не хватило духа на это.
Служанки не смотрели на неё раболепно-доверчивыми глазами, они были просты и вежливы. Пришлось признать, что кто бы ни выбрал для неё этих девушек – у него безупречный вкус. Здесь не так уж и плохо, немного терпения и она сможет прижиться во дворце. Хорошо хоть в подземелье не закрыли. Очень повезло оказаться здесь. Говорят, это самое защищаемое место во владениях Лотайры.
Фрэю повели широкими ярко-освещенными коридорами. Смотря по сторонам на песочно-оранжевые кипарисовые стены, она точно видела сценические полотна, за которыми перемещались фигурки, отбрасывая причудливые тени на плотную ткань; если бы она дотронулась до стены, та рассыпалась бы от её прикосновения, как старый хрупкий пергамент, подсвеченный маслянистыми лампами, но, конечно, это лишь иллюзия, и стену так просто не вспороть, и уж тем более она не развалится от одного прикосновения. Оранжевый цвет создавал впечатление языков пламени, скрытых за стенами. Оттенок песка напоминал волосы Моисея, когда солнечный свет насыщал их матовыми переливами, и темными, и светлыми, как хорошая краска для волос, из-за чего казалось, будто в его волосах есть и карамельная нуга, и цвет сакуры, и красной глины, и оттенки орехово-кремовой пасты.
