Кампанелла полностью

Подвергаясь указной пытке, говорил: “Горе мне! Где вы, мое воинство? Что не приходите мне на помощь? Спешите! Спешите! Братушка мой, брат Сильвестр (так Кампанелла звал самого себя в «сумасшествии». – Е. С.), я им был, нет – я не он, ни в чем не повинен я, вам возвестивший Библию, ей-богу, это был не я, горе мне – умираю!..”

Когда вновь велели бросить притворство, начал говорить: “Ой, ой, брат мой, позовите сюда родного моего (Кампанелла имеет в виду своего отца. – Е. С.). Как мне отсюда высвободиться? Вы душите меня!” И промежду этих слов попросил: “Утрите мне нос!” И сделали, как просил. А он продолжал: “Ей-богу, я ли это? Братом Сильвестром – вот кем я был!” и, повернувшись к его преподобию викарию, сказал: “О первосвященниче, подарю тебе пятнадцать червонцев, если дашь мне возможность стать на пол, ей-Богу, я ни в чем не виновен!” (еще одно издевательство, обращенное к высокопоставленному церковнику, намек на его стяжательство; что прелату жалкие 15 червонцев по сравнению с его собственными капиталами? Да и откуда мог Кампанелла взять эти деньги, если ему был выделен «адвокат для бедных» и даже то немногое, что собиралось в пользу узников в калабрийских монастырях и отправлялось в Неаполь, до них не доходило? Единственным относительно состоятельным узником из монахов был Дионисио Понцио: не следует забывать, что он был племянником покойного провинциала и видным дипломатом. – Е. С.)

Когда же ему сказали, чтобы он бросил, наконец, всякие притворства, он все продолжал кричать: “Ой, ой”. А когда ему начали связывать ноги, все приговаривал: “Ох, как вы меня натягиваете”.

И когда ему опять сказали, чтобы перестал притворяться, принялся возглашать: “Брат, брат, какой я вам брат. Горе мне – совсем я уже труп, умер в год тысяча шестисотый» (из протокола выпущены переводчиком некоторые бредовые слова и идеи фра Томмазо, упоминаемые исследователями: не только постоянное повторение даты «1600», но и тысячи все тех же лошадей, с бреда о которых он начал свою симуляцию, идея предстоящей женитьбы и т. п. – Е. С.). А когда палач к нему прикоснулся, закричал: “Не трогай меня, весь я истерзан в клочья, мой оттого не менее достохвальный брат”.

И после того снова и снова увещевали его бросить притворство, и он не переставая кричал: “Ой, ой, я совсем труп”. А когда услышал звуки сигналов, которыми обменивались суда у дамбы близ замка, сказал: “Трезвоньте, трезвоньте о брате своем, которого вы удушили!”

Опять велели бросить притворство, а он, видя, что открываются двери в помещение, сказал: “Выпустите меня отсюда” и, обращаясь к палачу: “Брат, ведь ты брат!”

Снова сказали: “Брось притворяться!” – а он уже ничего не отвечал, но некоторое время хранил молчание, вобрав голову в плечи. А когда палач к нему притронулся, то, обернувшись, промолвил: “Брат!” И так в течение часа продолжал оставаться с поникшей головой, туловищем вперед.

И когда ему говорили, чтобы всерьез бросил притворяться, ничего уже не отвечал.

И когда ему много раз твердили о том, чтобы он произнес клятву и отвечал как следует на вопросы, выполнив все формальности, если хочет быть развязанным и спущенным вниз, он только кивал головой, но не отвечал ни да, ни нет… (далее отточие показывает, что переводчик изъял фрагмент протокола, очевидно не слишком соответствующий образу мученика, но из последующего изложения очевидно, что пытка временно прекратилась; Шеллер-Михайлов пишет, что фра Томмазо согласился дать показания, но, будучи спущенным, не сделал этого, и потому был помещен обратно. – Е. С.).

И снова господа владыки велели подвергнуть фра Томмазо Кампанеллу все той же пытке. И когда был подвязан и приведен в то же положение, что и раньше, все так же продолжал восклицать: “Не душите меня, о горе мне, горе!» – и умолк.

На новые увещания бросить притворство ничего не ответил, но когда палач сказал ему, чтобы не спал, то, повернувшись, ответствовал: “А ты на своем сиденье сиди, молчи, молчи!”

А когда палач начал ему выговаривать, то в ответ: “Цыц, цыц, брат мой!”…

(После этого Кампанелла долгое время пребывает в молчании. – Прим. перев.)

И после того как уже много времени подряд подвергался такой пытке, когда пробила полночь, судьи спросили его, не пожелает ли чего. В ответ на это, поникнув головой, вымолвил: “О горе мне, горе!” – и замолк.

И снова господа владыки начали увещевать его, что пора бросить притворство. Он же в ответ все повторял: “О горе мне, горе!”

Пробил час ночи, и господа владыки опять указали ему на необходимость бросить притворство и отвечать исправно на вопросы: “какого звания”, “откуда родом”. Взглянул же на них и вскричал: “Не называйте меня ‘брат’ – какой брат я вам?” И умолк.