И на вопросы господ владык, когда же, наконец, перестанет притворяться, отвечал: “Дайте мне испить”. Попив же, возопил: “Радость моя (то есть Христос. –
И сколько раз после того ни увещевали владыки бросить притворство и отвечать как следует на вопросы, – все молчал, но видно было, что все понимает – и слова, и угрозы, к нему обращенные. Наконец, воскликнул: “Цикко, вот кого бы я изничтожил” (Цикко был одним из доносчиков, предотвративших восстание в Калабрии. –
Тем же временем пробил уже второй час ночи, и когда вновь к нему приступили с тем, чтобы перестал притворяться и отвечал “какого звания” и “откуда родом” – не ответил, но только воскликнул: “Ради Бога, брат мой, прошу: не умерщвляй меня!” И обводил глазами присутствующих. И под конец вскричал: “Ой, ой, я весь изнываю от боли!”
Когда же сказали ему вновь: “Перестань притворяться, отвечай на вопросы!” – ничего не говорил того, что от него требовали, но, все время вертясь, оглядывал кругом него стоящих с возгласами: “Я уже мертв, что вам меня убивать! Позовите сюда родного моего!” Время же от времени повторял: “Цыц, брат мой”, или произносил иные предерзостные слова.
И в течение всей ночи все время обращался к самому себе со словами: “Фра Томмазо Кампанелла, не говори ничего, молчи!” Отвечать же ни на что не отвечал, все время, однако, бодрствуя, вертясь туда-сюда при свете зажженных свечей.
Когда же наступил день, открыты были окна и потушены светильники, поскольку вышеуказанный брат Фома Кампанелла продолжал хранить молчание, было ему сказано, чтобы перестал притворяться, что-нибудь сказал и о чем-нибудь попросил. На это отвечал: “Умираю, умираю!”
И многократно спрашиваемый о том, кем и где был задержан, все время повторял: “Умираю, умираю… уже совсем, совсем мертв, не могу больше; ей-Богу, не могу” – и умолк.
…вскоре после того пробило одиннадцать часов…
…и так как все время повторял, что умирает, то господа владыки спросили, не желает ли исповедаться, и когда отвечал утвердительно, то подступил к нему духовник, которого до того не звали, так как подвергнутый пытке выдерживал ее хорошо.
Когда же господа владыки приказали вновь его подвергнуть пытке, то он попросил: “Дайте мне постоять”.
…И, отдыхая от пытки в стоячем положении, вообще ничего не говорил, но лишь попросил палача поднять несколько выше веревки, которыми были связаны ноги, которые были все как в огне. И сделали, как просил, и он продолжал отдыхать (по Шеллеру, это было в 7 часов утра, стало быть – 11 часов, как и написано в протоколе; Кампанелле дали вина и три яйца. –
И когда господа владыки его спросили, хочется ли ему спать, отвечал, что – да.
Но ничего не отвечал, когда ему пообещали дать поспать в том случае, если станет отвечать на вопросы.
И когда снова был подвергнут пытке, все кричал: “О, матушка моя родимая!” И так много раз… (после трех часов дня в камеру пыток был введен сотоварищ Кампанеллы – Фра Дионисий Понцио, которому было поручено «увещевать» пытаемого о том, чтобы он наконец отвечал на вопросы трибунала. –
Когда господа владыки удостоверились, что вышереченный брат Фома может говорить членораздельно, вновь распорядились подвергнуть его пытке. С ним проделали все то же, что и раньше, но он все так же молчал, по-видимому, не чувствуя уже никакой боли.
И поскольку вышереченный брат Фома Кампанелла все время хранил глубокое молчание, оставался недвижимым и, по-видимому, не чувствовал больше никакой боли, и поскольку ничего больше нельзя было добиться от него, лишь изредка повторяющего “Умираю, умираю!”, господа владыки приказали тихонько снять его с “кобылы”, привести в порядок, одеть и вернуть в то место, где ему надлежало оставаться, после того как пытали его вышеуказанным образом в течение почти 36 часов.
4 июня 1601 г.»[268].
