Ранее было неоднократно отмечено, что Кампанелла предпочитал велемудрого идеалиста Платона сухому и практически бездуховному систематизатору Аристотелю. Знакомство фра Томмазо с трудами Платона несомненно, и влияние великого грека на «Город Солнца» неоспоримо, проявляясь и в общем, и в частностях, порой довольно мелких. Идеи и образы великий калабриец черпал в «Государстве», «Законах», диалогах об Атлантиде («Критий» и «Тимей») и других произведениях корпуса Платона. Разумеется, сам город Солнца следует мыслить не как город в нашем понимании, а именно как античный полис времен Платона, то есть город-государство с зависимыми от него территориями (фра Томмазо упоминает о расширении власти соляриев на соседние города и земли). В этом отношении перевод заглавия, данный еще до революции А. Генкелем, по смыслу более верен – «Государство Солнца». При этом надо четко представлять, что размышления Платона об идеальном государстве оторваны от его диалогов об Атлантиде, последние более вещают о наказанной небом гордыне атлантов. Идеальное государство представлено Платоном именно в «Государстве», а в «Законах» дана более приземленная, практическая версия. Платон, конечно, был идеалист, однако после неудачных опытов с сицилийскими тиранами и явного постижения несовершенства человеческой природы вообще он трезво оценивал, что идеал скорее всего недостижим (на то он и идеал) и к нему лишь следует по возможности приближаться. Признаться в этом, конечно, сложно, но намеки есть еще в первом из этих диалогов: «Осуществление такого строя вполне возможно, и о невозможном мы не говорим. А что это трудно, признаем и мы» («Государство, или О справедливости», книга 6). «Разве… художник становится хуже, если в качестве образца он рисует, как выглядел бы самый красивый человек, и это достаточно выражено на картине, хотя художник и не в состоянии доказать, что такой человек может существовать на самом деле? <…> Разве, скажем так, и мы не дали – на словах – образца совершенного государства? <…> Так теряет ли… наше изложение хоть что-нибудь из-за того только, что мы не в состоянии доказать возможности устроения такого государства, как было сказано?»[273] (там же, книга 5). Во втором же диалоге Платон честно отказывается от своего идеала «совершенного государства», признавая его неосуществимым, и пробует выстроить лучшее из худшего.
Сравнивать условия, в которых творили два мудреца, греческий и калабрийский, невозможно, хотя и учитывая некоторые крупные неприятности, постигшие Платона от сицилийских тиранов: он претерпел и фактическое заключение, и продажу на невольничьем рынке, благо ученики выкупили. Но в целом он философствовал в покое, в тени платанов и олив. То же – при сравнении с Томасом Мором. Тот хоть и окончил жизнь на плахе за свои убеждения, однако творил, будучи почитаемым вельможей, также имея досуг и возможность. Поэтому первая часть «Утопии» – развернутая и желчная критика современной Мору Англии. На это у Кампанеллы не было ни времени, ни сил: он должен был дать позитивную картину своего учения, и критические моменты в нем редки, хотя и присутствуют (как известный фрагмент о Неаполе, приведенный в начале 3-й главы нашей книги). С Мором в каком отношении легче, нежели с Платоном: там сравнивать надо лишь конкретно с его «Утопией», положившей начало таким жанрам, как утопия, затем, соответственно, антиутопия, а также учению утопического социализма. Причем, что важно, Мор «строил» свое произведение на тех же диалогах Платона.
