Из другого источника известно, что Кампанелла дважды обследовал нагого младенца и в итоге выдал следующий прогноз: «Этот ребенок будет славен, как Генрих IV, и будет весьма надменным. Он будет править долго и грубо, но счастливо. Конец его будет плачевен, и его ожидают большие смуты, касающиеся религии и государства»[414]. В «Эклоге», посвященной рождению Людовика, Кампанелла возлагает на него большие надежды по освобождению Италии, возвещая «золотой век Сатурна» подданным правителя-философа, поминая образы пророка Исайи и свои идеи всемирной монархии и столь дорогого ему Города Солнца: «(Там) безбожие, мошенничество, ложь и судебные тяжбы исчезнут, там агнцы больше не будут бояться волка и стай львов, там тираны будут править для блага народа, там исчезнет тунеядство, потому что не будет тяжкой работы и усталости, ибо воистину, работа, дружески распределенная между многими, становится забавой; и все познают единого Бога и Отца»[415]. «И восхитительный Град, что назван по имени Солнца, Ныне от сердца всего я посвящаю тебе… Соединятся цари, воедино сольются народы. Солнечным названный Град воздвигнет великий герой»[416]. Какая горчайшая ирония судьбы – сознавать, во что обратил идею фра Томмазо Людовик XIV! А как все просто логически: Город (а точнее ведь государство) Солнца – король-солнце – «Государство – это я!». И символ свободы (как ее понимал Кампанелла, конечно) и справедливости оказался запятнанным самым неприкрытым абсолютизмом, не только стоившим жизни миллионам бесправных подданных французского короля и соседям его державы, но и посеявшим тот самый ветер, что обратился в бурю 1789 года. Пока же возводить Город Солнца предстояло кардиналу Ришелье, как фра Томмазо уведомил его в посвящении одной из своих книг: «И Город Солнца, который я изобразил, а тебе надлежит воздвигнуть, да воссияет вечным и немеркнущим светом». Что сказать? И на солнце бывают пятна, да и стар стал фра Томмазо, немощен. Сил бороться, верно, уже не было, оставалось лишь надеяться…
Кампанелла был польщен вниманием правителей Франции как политик и астролог. Но был ли он счастлив на чужбине? Похоже, что нет, и дело было не только в папских интригах, отравлявших ему жизнь на новом месте, и не в разлуке с родиной – слишком жестока она была к своему великому сыну. Франция того времени уверенно шла в будущее, к «веку Разума», воспитываясь на новой философии, скептицизме Монтеня вековой давности и новомодном рационализме Декарта, который даже побрезговал встретиться с Кампанеллой! Его идеи теократической власти, гилозоизма, прималитетов казались «передовым» французам ветхим хламом, принесенным выходцем с того света. Попытавшись выступить с критикой представителей «новой науки» в ветхозаветном стиле диспутов, Кампанелла получил выговор, что во Франции – свобода слова и мнений и не нужно тратить последние силы для опровержений. Тогда неутомимый Кампанелла придумал проект обращения Англии в католичество: ведь жена Карла I Стюарта, королева Генриетта, приходилась сестрой Людовику XIII. И фра Томмазо неоднократно ей писал – в январе 1637 года и годом позже. Беда в том, что французский посол в Лондоне, Помпонн де Бельевр, клал эти послания Кампанеллы «под сукно», и адресата они не достигли.
А здоровье подводило все чаще: летом 1636 года фра Томмазо еле выжил, пережив острое воспаление почек. Он готовит к изданию десятитомник своих основных трудов, исправленных и дополненных, но смерть приближается. Он еще не готов к ней, ведь столько не сделано, да он еще не сполна вкусил свободы… Видели, как он, этот старый и истерзанный пытками человек, радостно бегал по монастырю, подкидывая свою монашескую шапку, свистом приманывая птиц и восклицая: «Вдохнем же, вдохнем жизни от этой жизни мира!»[417] Но закон тления и смерти непреодолим… Произведя рассчеты, фра Томмазо приурочил ее к солнечному затмению 1 июня 1639 года. Страшно страдая от колик и сжигавшего его изнутри жара, он нашел в себе силы совершить над собой магический ритуал, подобный тому, которым он отвращал смерть от папы Урбана. Однако до назначенного себе срока не дотянул, умерев в 4 часа утра 21 мая на руках верного Борелли, возможно, повторим еще раз, собственного сына. Согласно сообщению биографа-доминиканца XVIII века Жака Эшара, накануне он исповедался и причастился в присутствии всей братии. Можно сомневаться в достоверности этого описания, добавляющего «правоверности» мятежному философу, однако и сам Кампанелла за несколько дней до смерти написал в письме: «Нет у Церкви лучшего защитника, нежели я»[418].
