Чтобы разгрузить трибунал от работы и сосредоточить его на задачах первоочередных, к концу февраля 12 духовных лиц были выпущены на свободу. Кампанелле, пока тот отходил от «полледро», прокурор велел диктовать свою «Защиту», которую записывал Леонардис. Ничего особенно нового для читателя там нет, рефрен был прежний, только еще более казуистически вывернутый: восстания не было, но готовились вооруженным путем защищать короля и папу от неверных и еретиков. Еще фра Томмазо изложил следующую мысль: восстание, даже если признать его, – всего лишь проект, а не акт; проект же не может быть доказан показаниями, которые против него собирают; и вообще, говорить можно одно, а думать – иное. Здесь он, однако, оступился: адвокат предупредил его, что в отношении личности и власти короля одинаково караются смертью и действие, и намерение. Под Пасху «Защиту» передали суду; разумеется, документ никого не убедил. Кампанелле сказали, чтобы он подумал о душе. Поскольку вице-короля в то время в Неаполе не было, стало очевидно, что готовится быстрая расправа, хотя нунций Альдобрандини вновь стал наставать, чтобы завершение дела калабрийских заговорщиков зависело от решения Рима. Кампанелла подлил масла в огонь, заявив Санчесу, что, поскольку тот и его люди ничего не понимают в богословии, расследовать его воззрения может только инквизиция. Впрочем, пример Пизано красноречиво свидетельствовал о том, что испанцы могут обойти все формальности, и даже если потом вице-король конфузливо извинится, отсеченную голову и руки-ноги к мертвому телу не приставить… Именно поэтому Кампанелла постоянно требовал своей отправки в Рим. В Неаполе угроза смерти была куда более ощутимой. Здесь и Рим не поможет… Но поможет ли он вообще?
Тот факт, что Рим санкционировал пытки, не мог не настораживать: что, если и инквизиция пойдет навстречу испанцам и пожертвует им как нераскаявшимся еретиком, коль скоро он так и не дал себя уличить? Сожгли же Бруно в этом феврале… Сложно говорить о том, планировался ли побег Кампанеллы и были ли предприняты какие-либо действия в этом направлении: предпринять их было некому, кроме разве что хорошо отлаженной машины Рима, но нужно ли это было папству?.. Если даже и была мысль бежать, что-то ей воспрепятствовало: внешние ли обстоятельства или немощь запытанного до полусмерти философа. По крайней мере, фра Томмазо ясно осознавал, что времени у него почти не осталось. Гениальное решение пришло само: лишь сумасшедшего Церковь не может осудить на смерть, в этом случае она напрямик посылает в ад душу, не имеющую возможности очистить себя покаянием. Этого Церковь допустить, разумеется, не могла, имея перед собой единственную цель – спасти как можно больше грешных душ, даже если при этом попутно придется истребить столь же грешные тела. Кроме того, безумец же не несет ответственности за свое сумасшествие, какую бы ересь он ни говорил, и, таким образом, невинная душа, насильно расставшись с телом, возопиет к Богу об отмщении, и осуждение и проклятие Божии падут на того, кто казнил сумасшедшего… Конечно, сумасшедшего, в таком случае, могли держать под замком всю жизнь, однако по сравнению с костром в этом были все же несколько серьезных преимуществ, как ни цинично это звучит. Элементарное продление своего существования можно было бы и не называть, но весь вопрос в том, как именно существовать! Прозябать – или мыслить, творить, передавая на «волю» свои сочинения. Уже большой плюс. А если иметь в виду возможность если не помилования, то уж побега (а бегство Дионисио Понцио и Битонто 16 октября 1602 года подтвердило реальность его осуществления), тогда тем более все средства были хороши, чтобы не попасть на эшафот.
2 апреля 1600 года, в пасхальное утро, Кампанелла поджег соломенный тюфяк на своем тюремном топчане и, разломав нехитрую мебель, начал симуляцию сумасшествия, именуя себя братом Сильвестром, говоря о тысячах белых лошадей и неся нумерологическую околесицу. Он не отвечал на вопросы, не реагировал на физические воздействия, переходил от бешеной активности к полной апатии. Периодически выкрикивал идею крестового похода, славил папу, пел и т. п. Сохранились показания тюремщика Алоизо Мартинеса, что «обходя утром в день Пасхи камеры, он увидел, что фра Томмазо сжег кровать, стол, соломенный тюфяк, одеяло, причем вся камера была полна дыма и сам Томмазо лежал на полу… (далее рассказывается о том, что тюремщик счел его мертвым, но, услышав стоны, перенес в другую камеру. –
