После переезда в Дессау преподавательский состав пополнился новыми именами. Бывшие ученики Баухауса Марсель Брёйер, Йозеф Альберс, Герберт Байер, Хиннерк Шепер, Йост Шмидт и Гунта Штёльцль получили должности молодых преподавателей и стали вести собственные классы.
Альберс читал вводный курс начинающим{137}. Благодаря выдающимся педагогическим способностям он пользовался большим уважением учеников.
Хвалебную оду урокам Альберса возносит ученица Баухауса Сюзанна Маркос-Ней. Сейчас она замужем за Жаном Лепьеном и живет в Париже. Зато она более сдержанно описывает преподавательский метод Кандинского: «Я ощущаю себя в раю, когда снова вспоминаю, как садилась у ног Альберса, чтобы слушать его лекции. Я посещала занятия и Кандинского, и Альберса. Различие между ними я бы сформулировала так: Кандинский своих учеников спрашивал: „Вы следите за моей мыслью?“, а Альберс нам говорил: „Я понятно объясняю?“ Кандинский под этим подразумевал: „Достаточно ли вы умны, достаточно ли вы решительны, чтобы следовать за великим мастером?“ А Альберс думал: „Достаточно ли я хороший педагог, чтобы объяснить вам всем, даже самым глупым, что я сказал?“
Я бесконечно многому научилась у Альберса и, конечно, у Кандинского, потому что я твердо решила чему-нибудь у него научиться. Это значит: у Кандинского я получила ровно столько, сколько принесла с собой».
Я была дружна с Сюзанной Маркос-Ней, которая очень откровенно описывает свои впечатления от Баухауса. Благодаря блестящей памяти она может воспроизвести события в деталях, поэтому рассказ о занятиях в Баухаусе я продолжу ее словами. «В мое время правила были строгие, как затянутый корсет. На занятиях мы должны были все делать вместе, если нет — это имело свои последствия: тогда надо было уходить. Я игнорировала эти строгие правила. Одновременно я посещала подготовительный курс и заканчивала курс работы в мастерской. По правилам, в мастерской (я ходила на курс фотографии у Петерхауса) разрешалось работать лишь со второго семестра. Во втором семестре я попросила у Кандинского разрешения повторно посещать его курс первого семестра. Мне было страшно интересно — будет ли он слово в слово повторять то, что говорил в первом семестре. Но этого не случилось. Разумеется, теория Кандинского осталась той же, и упражнения не отличались друг от друга. Однако сила его универсального знания побуждала его подбирать к каждой теме все новые и новые параллели. Всякий предмет он изучал и объяснял, рассматривая его в бесконечном множестве ракурсов.
Рукописи лекций, которые мы с моим мужем Жаном Лепьеном перевели на французский, свидетельствуют о том, что Кандинский строил свои занятия, следуя определенным правилам. Этот в известной мере схематизм не менялся на протяжении многих лет. Против отдельных фраз стоят соответствующие даты: „впервые сказано в мае 1926“ или „последний день семестра 1931 г.“ и т. д. Часто бывает трудно разобрать, что Кандинский помечал в этих лекционных тетрадях, охватывающих период с 1926 по 1931 год, испещренных сокращениями и заполненных совсем не так аккуратно, как его домашний каталог. Те, кто не посещал занятий Кандинского, не знают его почерка и не очень хорошо владеют немецким, вряд ли в состоянии понять тексты его уроков. Я не уверена также, могут ли они пригодиться нынешним молодым людям. Но мы, во всяком случае, выросли на них. Это не было изучением живописи по книжке. С помощью этих текстов мы начинали видеть мир по-другому. В Баухаусе нас учили, прежде всего, полностью забыть, чему учились раньше. У Кандинского была своя методика: он развивал в нас способность видеть мир глазами художника. Альберс, напротив, художником не был. Он делал мебель, витражи, но никогда не занимался живописью, как Кандинский, который имел дело с красками и холстом. Было и другое отличие между Альберсом и Кандинским: Альберс показывал предмет, Кандинский предмет оценивал. Кандинский говорил: „Мы видим красоту лишь пред-предыдущего поколения. Мы не видим красоту предметов, принадлежавших нашим родителям. А вот предметы, принадлежавшие нашим дедушкам и бабушкам, снова становятся нам понятны“.
Объясняя это положение, он прибегал к иносказанию: „Моя приятельница получила наследство. Она попросила помочь ей распаковать вещи. Я вытащил из бумаги алебастровую подставку для светильника. По мере того как я разворачивал ее, постепенно открывалась ее форма, вся линия этой подставки. Я убеждался в ее красоте шаг за шагом“.
Такие примеры делали уроки Кандинского живыми, наглядными. Кандинский был восточным человеком — не русским. Он говорил на языке метафор и сравнений. Его речь отличалась красочностью. До того, как я попала к нему, у меня были весьма ограниченные представления о мире. Он научил меня смотреть шире — он был первым, кто научил меня этому.
