Кандинский не выносил, когда ему перечили, и сразу заводился. Я хорошо это знаю, потому что сама часто ему возражала. Он вел занятия как университетский профессор и очень страдал от того, что большинство студентов недостаточно образованны. Зачастую им просто не хватало культуры, это было обычное невежество. Но если студент, возражая ему, находил аргументы в пользу своей точки зрения, что говорило о его осведомленности в предмете, Кандинский принимал возражение, и дискуссию можно было продолжить. Впрочем, лучше — после занятий, так сказать, „не при детях“.
Кандинский часто проводил параллели с музыкой. Его картины явственно музыкальны. Когда он спрашивал нас: „Музыка Бетховена красная или синяя?“, меня как музыканта такой вопрос не совсем устраивал и я упрямо возражала: „Вы неправильно ставите вопрос. Героическая симфония, разумеется, желтая, Седьмая — бесцветная, а Девятая заключает в себе весь спектр; Пятая, если угодно, красная, вернее — темно-красная, почти черная“. Я не могла смириться с таким вопросом, о чем ясно ему сказала. Он не любил таких пререканий на уроках, поэтому спорить я продолжала в основном на переменах.
К моему сожалению, он не разрешал курить на своих занятиях. Иногда на перемене он угощал меня сигаретой, и тогда мы пикировались на интеллектуальные темы. Порой по-дружески, а порой довольно агрессивно. Когда разговор заходил о политике, ситуация, как правило, накалялась».
Жан Лепьен, в 1929–1930 годах слушавший вводный курс Альберса, рассказывал, что все изучавшееся прежде объявлялось
Так проходили занятия. Мы осваивали теорию искусства, овладевали приемами художественной выразительности. Однажды Кандинский дал другое задание: „Нарисуйте на одном листе толстую, а на другом — тонкую линии. Сначала попробуйте красками, а затем — используя только черный и белый цвета. Внимательно оцените при этом свойства линий. Какой звук возникает при изменении формы и цвета изогнутой линии? Это вам задание на следующие несколько часов. До свидания“.
Эти эксперименты не были пустой тратой времени. Занятия у Кандинского длились два часа — очень недолго в сравнении с уроками Альберса. Для упражнений Кандинский сам или вместе с учениками ставил натюрморт из дощечек, брусков, реек, планок и других предметов. Этот натюрморт не надо было срисовывать, Кандинский добивался от нас, чтобы с помощью конструктивных линий и линий напряжения мы передали параметры композиции — „верх-низ“ или „легкий-тяжелый“.
Этот учебный метод требовался ему для подтверждения его теорий. Он использовал их в собственной работе — работе художника. Конкретные упражнения были опытными экспериментами на материале, который создавали ученики, и таким образом он проверял свои аналитические теории на практике.
Апробируя его теоретические выкладки в своих упражнениях, мы всякий раз убеждались в бесконечной объективности его критериев. Например, синий означал для Кандинского холодный. Он учил: „Синий должен восприниматься как холодный“. Кандинский очень много знал — как восточный мудрец. Mы находились под сильным впечатлением от его универсальных познаний в области истории искусства, психологии, истории культуры, антропологии и т. д., они казались нам абсолютом. Нас завораживала и его способность все больше и больше убеждаться в собственных теориях. И даже если мы не одобряли его живопись, не любили, не восхищались ею и не считали образцом для подражания, тем не менее мы знали, что источником его деятельности была глубокая личная убежденность. Кандинский был профессором, он оперировал тезисами и все объяснял с самых разных точек зрения, показывая сущность явления.
Он научил меня основам восприятия живописи, он научил меня буквам, из которых складываются слова. Именно Кандинский был учителем, объяснившим мне, что каждая форма в живописи имеет свое значение. Я не просто научился у него пониманию, какое значение может иметь форма, а под его руководством убедился в этом на практике»{138}.
