Похоже, спокойный тон только распалял мальчишку.
— Значит, беспокоишься за своего хозяина?
— У меня нет хозяев.
Ещё один выразительный взгляд на Метку. Далась она ему.
— Мне вот интересно, что сказал бы твой дед, узнав, кому ты служишь.
Макнейр нахмурился.
— Не твоего ума дело. И ничего бы он не сказал.
— Значит, сам был палачом и грязным уби…
На этот раз Макнейр, не осторожничая, поймал его за горло. Вполсилы, но такому дохляку хватило.
— А вот за это я выбью тебе все зубы и заставлю проглотить по одному, — пригрозил он, стиснув пальцы чуть сильнее. Поттер побледнел, но ни пытался ни вырываться, ни умолять. Макнейр выпустил его.
— Брысь наверх.
Спиной он ощутил ненавидящий взгляд, но говорить Поттер ничего не стал. Значит, не совсем идиот. Дверь спальни шарахнула так, что с потолка упало немножко штукатурки. Макнейр рассеянно отряхнулся и взял в руки фотографию. Ласкающим жестом огладил потемневшую от времени бронзовую рамку, словно стирая чужое прикосновение. Он хорошо помнил, как в восьмилетнем возрасте впервые поехал на лето к деду.
…Уолли не имел ни малейшего понятия, куда везёт его автобус, но был рад вырваться из бестолкового Глазго с его вонючим воздухом и шумом. Почему никому больше не мешал этот запах гари и гвалт, от которого резало уши? Он тяжело и молчаливо ненавидел застроенный одинаковыми домами район для рабочих, где жил; ненавидел пропитанную казённым духом школу, где все над ним смеялись, и других детей, которые никогда не брали «недоумка Макнейра» в игру. Не то чтобы ему хотелось. Отец, такой же шумный и бестолковый, как Глазго, с вечными проектами по налаживанию их жизни и со столь же вечной чернотой под ногтями. Его проекты никогда не срабатывали. Мать, чей ласковый и виноватый почему-то взгляд вызывал жалость пополам с раздражением. Уолли чуял, что отец слабее его, что он боится собственного сына. Мать боялась и его, и отца. Этот страх витал в воздухе, подобно мельчайшей угольной пыли, делая и без того невесёлую жизнь невыносимой. Если бы Уолли в свои восемь лет знал значение слова «несчастье», то без колебаний применил бы его к себе. Трясясь в автобусе, он думал: хуже не будет.
После пересадки в небольшом городке, вечером он очутился в Килхух-глен. Сойдя с автобуса, Уолли застыл столбом. До этого он только на открытках видел такую красоту, такой… простор.
— Неужто это мой внук? — пробасил кто-то. Он резко обернулся и увидел седовласого великана в килте, точно сошедшего со страниц книг о героях.
— А с чего вы взяли? – настороженно спросил Уолли. Он не доверял взрослым. Те имели отвратительную привычку трепать его по макушке и обзывать деткой. Старик беззлобно рассмеялся:
— Да разве я Макнейра не узнаю, — он смерил внука пронзительным взглядом и протянул ему руку – не как маленькому, как равному: — Иннес. Но ты зови меня дедом.
Уолли пожал не по-стариковски крепкую руку, впервые чувствуя смутное удовольствие от того, как прозвучала его фамилия. Дед кивнул и поманил за собой. Он не стал помогать Уолли с багажом, и это тоже было приятно.
— Ты здесь живёшь?
— Нет, — Иннес опять улыбнулся. – Пошли, сам всё увидишь.
В дом Уолли влюбился сразу и навсегда. В тишину, нарушаемую лишь свистом ветра в каминной трубе, в чистый воздух; в полное несуетного достоинства молчание гор, в шелест красноватого вереска на пустошах… Всю ночь он не мог заснуть, а за завтраком спросил:
— Почему мы живём не здесь?
— Так решил твой отец. Мы не очень-то ладим, понимаешь.
Уолли кивнул. Он только этим летом узнал, что у него есть дед.
— А что, — продолжал тот, — в городе нынче совсем плохо?
Уолли не имел привычки жаловаться, но как-то незаметно выложил всё. Дед молча – редкость среди взрослых! – слушал. Когда речь пошла о школе, скучных уроках и одноклассниках, которые называли его не иначе как «дубина Уолли», дед внезапно перебил:
— Чушь. Сами они недоумки.
— Но я и правда плохо понимаю то, что объясняет учитель, — со стыдом признался Уолли.
— Чушь, — повторил Иннес. – Просто у тебя другая наука.
— Другая? Какая же?
Вместо ответа он неуловимым движением вытащил странного вида нож. Почему-то сразу было ясно: эта вещь не для чистки картошки. Уолли удивлённо посмотрел на деда; тот улыбнулся одними глазами, и нож… затанцевал. Лезвие порхало, плыло, струилось меж пальцев, взлетало в воздух и возвращалось обратно, словно притянутое магнитом. Иногда казалось, что сам нож неподвижен, а рука пляшет вокруг него. Уолли следил, не мигая. Ничего более красивого и волшебного ему видеть не доводилось. В конце нож встал вертикально, упираясь острейшим кончиком в подушечку выставленного указательного пальца. Миг равновесия, и палец чуть приподнялся; нож медленно, словно нехотя скользнул по нему тупой гранью и устроился на раскрытой ладони. Усмирённый. Спящий. Живой.
— Ну как?
Уолли смог только кивнуть.
– Попробуй.
— Так же???
— Нет, — смешок, – для начала просто подержи его.
