Янтарная рукоять легла в руку приятной тяжестью. Уолли сжал пальцы и, не дыша, поднёс лезвие к лицу. Из полоски светлой стали на него глянули синие глаза – отражение, конечно, но на миг показалось, что он лицом к лицу с незнакомцем. С кем-то, кто знает и умеет больше него. И такая же пронзительная мудрая синева плескалась во взгляде сидящего напротив деда.
— Нравится? – серьёзно спросил он.
— Да.
— Учиться будем?
— Будем…
На фото дед до смешного смахивал на Дамблдора, разве что одет не в бабское платье и борода коротко острижена. Может, поэтому Поттер так взъерепенился. Как он сказал? Палач и убийца. Тут Макнейр припомнил, как вернулся от деда домой. Впервые в жизни ему хотелось говорить с родителями, рассказывать о лете безостановочно. Но когда он в очередной раз упомянул деда, отец устроил жуткий скандал и заявил, что не желает слышать в своём доме имя чёртова свихнутого маньяка. Так и сказал. И прибавил, что больше сын туда не поедет. «Посмотрим, — сказал Уолли. – Посмотрим».
Поехал, конечно. А в лето перед Хогвартсом дед подарил ему настоящий «взрослый» нож. Отмечать они поехали в город, там и сфотографировались. На фото рядом с дедом стоял угрюмый подросток, упрямо склонив лобастую всклокоченную голову. Макнейр усмехнулся. Смешной он был – нескладный, тощий детёныш. Но кусачий, сразу видно. Хм, кого-то напоминает. Не стоило, наверно, набрасываться на Поттера, дед бы не одобрил. Хотя тот сам напросился. Пусть не забывается. Он поставил фото на полку и заглянул в камин. Всё равно с утра уже извозился, так может, и камин заодно почистить?
Через два часа, заляпанный сажей и пеплом, беспрестанно чихающий Макнейр поднялся наверх, мечтая принять душ. Поттер валялся на кровати; при его появлении сел, настороженно следя за каждым движением. Макнейр на ощупь добыл себе свежее полотенце, а грязную одежду засунул в короб, стоящий на дне шкафа. С кровати долетел сдавленный кашель. Уже в душе Макнейр запоздало сообразил: Поттер был не в курсе, что килт носят без нижнего белья.
Выйдя к обеду, Поттер смотрел в пол, но при этом умудрился налететь на табурет. Дважды. Кто бы там что не думал о Макнейре, тугодумом он не был. По крайней мере, не во всём. Понаблюдав за Поттером, он пошёл на хитрость: ставя на стол кофе, как бы невзначай наклонился и принюхался к мальчишке. То есть, мальчишкой его, пожалуй, называть не следовало. Обострённое обоняние щекотнул терпкий знакомый запах, слабый, но несомненный. Ещё не взрослый зверь, но уже не детёныш. Что называется, «в поре».
Может, показалось? Макнейр принялся за кофе, попутно разглядывая Поттера. Тот ёрзал под его взглядом и явно хотел сбежать. Выдержал он недолго; буркнул «Я пошёл» и быстро вышел.
Макнейр задумчиво кивнул, успев заметить проступивший на его скулах румянец. Нет, не показалось. И что с того? Да ничего. Абсолютно ничего.
Просто факт к сведению.
========== Глава 4 ==========
Поттер до вечера просидел наверху, а потом и вовсе заснул. Макнейр, закончив дела, тоже поднялся к себе. Возвращаясь из душа, он по привычке остановился у двери Поттера и застыл: тот явно с кем-то разговаривал. Что за чёрт? Макнейр на волос приоткрыл дверь, прислушался. А, понятно. Уже не таясь, он шагнул в комнату. Свет ночника заливал кровать и лежащего на ней Поттера. Он убеждал, молил, обвинял, грозил… Кому-то в своём сне. Макнейр опёрся на спинку, наблюдая. Вот, значит, в чём причина заморенного вида – Поттер и впрямь болен. Только не телом.
Реальность Макнейра была непоколебима, как древние шотландские горы, и так же прозрачна, как воздух их вершин. Он точно знал, кто он, зачем и что с этим делать. В детстве он думал, что все люди живут так же, живут осознанно. Оказалось наоборот: вместо того чтобы найти себя, они пытались наполнить пространство суетой и шумом, лишь бы не слышать голоса зовущей их пустоты. Она, эта пустота всегда настигает тех, кто идёт по чужому пути. И все норовили завалить свою жизнь хламом, привязывали её к ненужным вещам, другим людям, непонятным ценностям, придуманным на пустом месте такими же суетными испуганными человечками. Чем бесполезнее и мучительнее была привязка, тем сильнее за неё цеплялись. А ещё люди любили сгрести как можно больше всего в огромную шаткую башню и разрушить всё из-за минутного порыва злости, алчности, честолюбия или похоти; а потом ныли, ковырялись в обломках и неминуемо начинали строить другую – ещё более громоздкую и уродливую, норовя при этом переплюнуть соседа. И даже если удавалось, были недовольны, вечно жаловались и громоздили дальше.
Люди мечтали получить ответы, не задавая при этом верных вопросов.
— Не бери в голову, — говорил дед. – Не всем везёт, как тебе, а свой разум в чужую голову не вложишь. И не пытайся объяснять или доказывать, хуже будет. Я попытался с твоим отцом, сам видишь, чем закончилось. Пусть идут, куда хочется. Люди любят свои набитые шишки, уж ты мне поверь. И чем больше болит, тем больше любят. Боль позволяет им оправдать своё существование, даёт право считаться живыми. Хоть они никогда в этом не признаются, конечно.
