Вы оказали мне честь своими письмами. В ответ на Вашу просьбу дать представление о методе чистой философии я принялся за ряд наблюдений, направленных на разработку этого тогда еще неясного представления. По мере того как я продвигался вперед, кругозор расширялся, и ответы откладывались без конца. Эта работа может служить вместо ответа в том, что касается спекулятивной части. Поскольку эту работу следует приписать Вашим призывам и намекам, то я бы желал, чтобы она принадлежала Вам целиком тем, что Вы развивали бы ее дальше…[945]
Впрочем, работа Канта вышла слишком поздно для Ламберта. Тот умер в 1779 году. Трудно сказать, понял ли бы он ее лучше, чем другие современники, и понравилась ли бы она ему. Как бы то ни было, немало есть тех, кто считает, что для других кантовских современников работа вышла не слишком поздно, а слишком рано. «Критика чистого разума» в итоге изменила если не мир, то по меньшей мере философию.
Первые гранки прибыли в Кёнигсберг 6 апреля 1781 года. Тогда же Кант дал их Гаману, и он их тут же прочел. 5 мая он жаловался на величину работы. «Такая объемистая книга не соразмерна ни росту автора, ни понятию чистого разума, противостоящему ленивому разуму, то есть моему, предпочитающему силу инерции и
На критическую философию Канта можно смотреть как на попытку ответить на три фундаментальных вопроса непреходящего философского значения: «Что я могу знать?», «Что я должен делать?» и «На что я смею надеяться?» Можно сказать, что он рассматривает в «Критике чистого разума» первый вопрос, но не отвечает на него прямо. Кажется, его интересует здесь в первую очередь не общий вопрос о том, что мы можем знать, а вопрос более узкий: что можно знать с абсолютной уверенностью и без каких бы то ни было оговорок? В переводе на его язык вопрос звучит так: «Что мы можем знать
Кант называет утверждения традиционной метафизики «синтетическими априорными суждениями» и заявляет, что невозможно априорно познавать мир как он есть независимо от опыта. Но он не просто следует по пути предшествующих философов-эмпиристов, которые считали, что все знания происходят только из опыта, и таким образом пытались проследить истоки всего вообще знания в ощущении и рефлексии. Кант скорее считает, что во всяком знании присутствует априорная составляющая. Как он утверждал уже в инаугурационной диссертации, мы наделяем познаваемый нами мир формой. Формальные аспекты познаваемого мира конституированы познавательным аппаратом, которым необходимо обладаем мы (и любые рациональные конечные существа); и этот познавательный аппарат позволяет нам выносить синтетические априорные суждения о мире. Эти синтетические априорные суждения – не суждения о реальности как таковой, но только о реальности, как она дана в опыте таких существ, как мы. И лишь поскольку мы обладаем определенными когнитивными принципами, благодаря которым мир дан нам в опыте, мы можем выносить синтетические априорные суждения о мире, каким он нам явлен. По этой самой причине такие утверждения не могут быть утверждениями о мире как он есть независимо от нашего понятийного аппарата. Тем самым, метафизика может рассказать нам только о предпосылках опыта, или условиях, которые должны быть выполнены для любого возможного опыта. Кант называет теперь все исследования о возможности априорного знания «трансцендентальными» и поэтому говорит о своих исследованиях как о «трансцендентальной философии».
Кант описывает эти априорные эпистемические условия как «формы», которым необходимо подчинено знание. Он различает три такие формы, а именно: 1) формы чувственности, 2) формы рассудка и 3) формы разума.
