Вся критическая философия Канта призвана внести вклад в формальный аспект науки. Его моральная философия тут не исключение. Она сосредотачивается на сугубо формальных аспектах нравственности, оставляя в стороне эмпирическое содержание, которое, согласно Канту, принадлежит антропологии. Он считает, что это «явствует само собой из общей идеи долга и нравственных законов», что моральная философия в конечном счете не может иметь дело ни с чем эмпирическим[1076]. Поскольку ее утверждения универсальны, то форма моральной философии должна быть настолько же априорной, как и форма теоретической философии. И все же цель «Основоположений» не в том, чтобы преподнести метафизику нравов целиком. Кант утверждает, что «Основоположения» – не более чем описание и установление
Метод Канта включает два шага: аналитический и затем синтетический. В аналитической части он проводит анализ обыкновенной идеи этого высшего морального принципа и устанавливает его природу и источники. Центральное понятие первого раздела, озаглавленного «Переход от обычного нравственного разумного познания к философскому», – это понятие доброй воли (соотносящееся с идеей хорошего характера в антропологии)[1078]. Кант утверждает: «Добрая воля добра не благодаря тому, что она приводит в действие или исполняет; она добра не в силу своей пригодности к достижению какой-нибудь поставленной цели, а только благодаря волению». В самом деле, добрая воля – это единственная вещь, которая добра сама по себе. Чтобы объяснить, что он подразумевает под доброй волей, Кант проводит различие между поступком, совершенным непосредственно из долга, и поступком, совершенным сообразно долгу. Очевидно, Кант считает, что долг есть то, чего воли́т добрая воля. И все же многие из наших действий, находящихся во внешнем согласии с тем, чего хотела бы добрая воля, на самом деле не заслуживают моральной похвалы, поскольку совершаются не без задней мысли. Иначе говоря, мы совершаем их не потому, что они суть наш долг, но потому, что совершать их оказывается в наших интересах. Тем самым они сообразны с долгом, но не совершаются напрямую из долга. В самом деле, можно предположить, что большинство наших действий на самом деле совершаются сообразно с долгом, а не из долга. Мы всегда можем иметь – и обычно имеем – своекорыстные интересы в том, как мы поступаем. Например, мы вполне можем поступать честно не потому, что быть честным правильно, а потому, что честность приносит нам наибольшую выгоду, или просто потому, что нам «нравится» быть честными. Так, мелкий торговец, который ведет себя по отношению ко всем покупателям одинаково честно и не пытается извлечь выгоду из чужестранцев и детей, может так поступать не потому, что он убежден, что это морально, но потому, что понимает: это хорошо для бизнеса в долгосрочной перспективе. Когда мы помогаем нуждающемуся, мы можем делать это потому, что от этого чувствуем себя хорошо, или же потому, что надеемся, что и другие будут поступать так же. Ничто из этого не является поистине моральным мотивом для Канта. Поскольку собственный интерес, кажется, неразрывно переплетен с нашими поступками, то вполне возможно, что нравственного поступка никто никогда не совершал, но это не значит, что мы не должны стремиться совершать такие поступки.
Таким образом, поступки имеют моральную ценность, только когда они совершаются исходя из долга. Но эта моральная ценность не заключается в их назначении или в той цели, которой они намереваются достичь. Они обладают моральной ценностью только в субъективном принципе воления, который они выражают. Кант называет этот практический принцип воления «максимой». Как мы уже видели, максимы – это общие принципы действия. Они определяют не столько конкретные поступки, сколько определенный образ действий. В контексте антропологии или психологии их можно описать как характероформирующие инструменты. В контексте чистой моральной философии, касающейся формального аспекта морали, они выступают как решающие факторы при определении того, моральна добрая воля или нет.
