Кант. Биография полностью

Именно понятие «доброй воли» «при оценке всей ценности наших поступков всегда стоит на первом месте и составляет условие всего прочего»[1079]. Но поскольку максимы суть субъективные принципы воления, то есть воления «с известными субъективными ограничениями и препятствиями», которые волйт добрая или недобрая воля, то именно максимы следует оценивать. Хорошие максимы, или максимы, имеющие моральную ценность, это те максимы, которых желала бы добрая воля, в то время как дурные максимы, или максимы без моральной ценности, суть те, которых добрая воля не могла бы желать. Кант утверждает далее, что это означает, что любая максима, включающая в себя мотивацию, не мотивированную напрямую долгом, а просто сообразную долгу, является максимой, которую добрая воля желать не могла бы. В самом деле, он отождествляет совершенно добрую волю, или волю, лишенную «всех побуждений», с волей, чьим принципом выступает всеобщая «законосообразность поступков». То есть совершенно добрая воля – это воля, воления которой исходят из принципа: «я всегда должен поступать только так, чтобы я также мог желать превращения моей максимы во всеобщий закон»[1080]. Как мы видели, Кант считает, что этот принцип, который он позже называет категорическим императивом, содержится в общем человеческом разуме и таким образом и доступен, и принимается всяким моральным агентом. Не каждый философ согласился бы с этим утверждением.

Во втором разделе «Основоположений», озаглавленном «Переход от популярной нравственной философии к метафизике нравственности», Кант утверждает, что даже если «нельзя с уверенностью заключить», выполнен ли какой-либо поступок исходя из долга, фактом остается то, что только выполненный из долга поступок имеет моральную ценность. Только чистая моральная философия, которая это признает, может найти смысл в нравственности[1081]. Моральные понятия не могут быть выведены из опыта, но имеют исток a priori в чистом разуме. Они, утверждает Кант, выводятся не из человеческого разума как такового, но из «общего понятия разумного существа вообще»[1082]. Чистая моральная философия имеет дело с чистой волей, то есть волей, имеющей побудительные причины, «которые как таковые представляются совершенно a priori только разумом», а не с человеческим волением, исходящим из основанных на опыте побуждений[1083] .

Этот идеал чистой воли отличает кантовскую метафизику нравов от вольфианской концепции всеобщей практической философии. Мысль Вольфа имеет дело с волением в целом, философия Канта – с чистой волей. Подход Вольфа можно сравнить с общелогическим подходом, имеющим дело со всеми видами мышления, в то время как подход Канта близок к трансцендентальной логике, которая излагает «особые действия и правила чистого мышления, то есть такого мышления, посредством которого предметы познаются совершенно a priori»[1084]. Другими словами, Кант не собирается затрагивать повседневных ситуаций обычных моральных агентов. Он скорее имеет дело с идеалом чистого разума, полностью априорным[1085]. Этот идеал, который он называет категорическим императивом, не «дан нам в опыте». Это «априорное синтетическое практическое положение», саму возможность которого трудно увидеть[1086]. В самом деле, Кант оканчивает книгу, подчеркивая, что «мы не постигаем практической безусловной необходимости морального императива». Мы только «постигаем его непостижимость», и «больше этого уже нельзя по справедливости требовать от философии, которая стремится в принципах дойти до границы человеческого разума» [1087].

Таким образом, нравственность для Канта – это загадка. Высшее условие нравственности понять нельзя. Появляется соблазн сказать, что это грубый факт, пусть даже он рационален и таким образом содержит в себе «идею другой и гораздо более ценной цели существования». То, что «только достоинство человека как разумного естества без всякой другой достижимой этим путем цели или выгоды, стало быть уважение к одной лишь идее, тем не менее должно служить непреложным предписанием воли», – это, как открыто признается Кант, парадокс. Истинная моральность – это идеал, который еще только должен быть подкреплен примерами в мире, но это единственный идеал, к которому стоит стремиться. Это та конечная цель, к которой приходит кантовский идеализм. Более того, Кант знал, что это понятие «достоинства человека» имело бы взрывоопасные последствия, если бы его приняли граждане Пруссии и остальной Европы, даже если сам он осторожно преуменьшал революционные последствия своей работы.