За стеной на низком топчане, застеленном жестким паласом, ворочалась сухонькая Ритина бабушка, – время от времени она подавала голос – или же зевала – долгим таким старушечьим зевком, отчего мы с Ритой прыскали и зажимали рты ладонями, – там, в духоте старого ереванского дома, не было места нашим дерзким мечтам, – сверкнув в темноте смуглыми пятками, уносилась Рита за порцией орешков, гяты, персиков, оставив меня наедине с душистым небом, – что вы знаете о ереванской ночи, о бесконечности ее, безразмерности, – не это ли признак очевидного счастья, – все еще было впереди, и суматошная беготня по раскаленным улицам, и такси, забуксовавшее в пробке, – собственно, весь центр города представлял собой одну сплошную пробку, – причина проста: «Арарат» – «Динамо» (Киев) – тут и там толпы жестикулирующих страстно мужчин – воздетые руки, локти, носы, небритые скулы, профили, повернутые друг к другу, – куда бы мы ни сворачивали, всюду упирались в жестикулирующий тупик, – помню отчетливо струйки пота, стекающие между лопатками, отчаянные глаза водителя в зеркальце, – еще одна попытка прорваться сквозь гудки, междометия, зной, – все это будет завтра, а пока – мелькающие Ритины пятки, топот крепеньких ног, гигантское блюдо с персиками, – что знаете вы о персиках, если вы не были в Ереване той самой ночью (уже щебечут птицы, брезжит полоска рассвета, но кто уснет в такую жару, разве что забудется на пару минут над надкушенным персиком, потянется за абрикосом – с дерева, которое тут же протянет ветви, отягощенные плодами).
Что знаете вы о ереванской ночи, переходящей в следующий день, в котором маета, суета отъезда – и, собственно, перехода в иное измерение (моросящие осенними дождями черноземные широты, блеклость, чужое-родное, знакомое-привычное, чего не замечаешь и чем тяготишься) – но погодите, ведь было еще и утро, – прохлады мы не дождались, рухнули, сморенные усталостью, на расстоянии вытянутой руки, – Рита, подмяв под себя ворох расшитых подушечек, посапывает, ей вторит бабушка, сопровождая Ритину мелодию нежнейшим присвистом (ах, чего только нет в этой мелодии – я вижу полный дом детишек с газельими глазами, таких же крепеньких, ладных и курчавых), – что знаете вы о ереванской ночи, о последних ее мгновениях перед восходом, – а вот и липкие потеки ночного пиршества – они похожи на сгустки, – пока пробуждается дом (аромат яичницы, журчание воды), я стою босиком на балконе старого ереванского дома, в ладони моей абрикос, мне девятнадцать, но кто думает о счастье, пока оно есть.
У каждого армянина своя абрикосовая косточка. Конечно, лучше, когда плод, или дерево, или даже целый абрикосовый сад, но так бывает не всегда. Порой все, что у тебя есть, – та самая косточка, которую сжимаешь в ладони.
Разрозненные воспоминания, их так сложно собрать воедино – например, Азаран-блбул – это птица? или человек?
Про Азаран-блбул, красную корову, синьора Мартироса, про стертый камень из деревни Шикагох, про жертвенного ягненка из Мерцавана, про тонкие листы лаваша, горячий воздух из тонира, про Сис и Масис, про сладкую воду из источника, про хачкары на всей протяженности пути – все то, что мне предстоит узнать однажды – сначала с тобой, потом – без тебя.
Однажды. Наверное, именно она, эта косточка, заставит вслушиваться в слова, искать глазами глаза.
Только не надо о Комитасе, хорошо? Не надо упоминания о том, что и так существовало всегда. Ты уже родился с этим. Тебя еще не было, а Комитас – был. Не буду объяснять, что это значит. Каждый армянин рождается с этой мелодией. С этим плачем, с этим пеплом, с этим счастьем, с этой тоской, которая – слышите? – Ко-ми-тас.
Давай поспорим. Что было в начале? Старая яблоня, абрикосовое дерево, белая крыша соседского дома, нестройное блеяние овец, люди с острыми глазами из-под густых бровей и это слово смешное… «нани» – то ли из снов, то ли из сказок, напомни…
В сказке всегда была добрая красная корова, которая спасала. Она превращалась то в дерево, то в птицу, то в воду… Там были маленькие красные яблочки. От них прибавлялось сил. Ты помнишь, как бежали они, взявшись за руки, – мальчик и девочка…
Она всегда была рядом.
И тогда не пугали ни жажда, ни голод, ни одиночество.
Когда не останется воспоминаний, я возьму книгу.
Когда закончится книга, я скажу – вначале был Карс.
И наконец заплачу.
Вначале ты видишь ждущие собачьи глаза, а уж потом все остальное. Линии, плоскости, углы, выступы, ступени, хачкары, купол – все это основательно и на века. Прилажено, подогнано, устремлено, взвешено. На особых весах. Богочеловеческих.
Но вначале – собака. Как предвестник. Или проводник. Она провожает туда и оттуда. Встречает пришельцев из параллельных миров. Потому что и в самом деле мы параллельны. Со всем нашим багажом, со всей, так сказать, информацией.
На краю пропасти. Стоим. Параллельные всему. Даже самим себе параллельные. Суетные. Временные. Касаемся стен, шершавых булыжников. Слепнем от избытка и остроты. Света и воздуха.
