Особенно восхищал отставленный мизинчик, – тю, глянь, – Раиса прыскала, впрочем беззлобно, – пока Фира ополаскивала заварник, супруги давились беззвучным хохотом: ну надо же, мизинчик, – надо же…
– Фира Наумовна, – Повалюк подмигивал супруге и галантно касался острого плечика, – не желаете ли – рыбки? – Лицо его расползалось блином, Фира вздрагивала и подергивала подбородком:
– Нет, спасибо, Петр Григорьевич, я лучше чаю попью.
– Чай… чай, – посмеивалась Рая и, развернувшись со сковородой в вытянутых руках, внезапно оглядывалась на Верочку, застывшую в двери: – Шо стоишь – заходь до нас, или тоже чай?
Верочка проскальзывала в логово Повалюков, пропитанное чуждыми запахами – такими до неприличия явными, пронзительными, – с застеленной переливчатым цветастым покрывалом гигантской кроватью с никелированными шишечками, с устрашающим конусообразным бюстгальтером, свисающим со спинки стула, с многочисленными снимками на стене – старушек в повязанных плотно под подбородками платочках, удалого красавца с гармонью, двух застывших серьезных девушек с закрученными вокруг голов косами, – на Верочкины расспросы ответ был один: – А хто его знае – оно здесь висело, так я и оставила, пускай висить. – Рая проворно стелила на стол – ставилась еще одна тарелка, для гостьи – на стул подкладывалась расшитая подушечка, для удобства. Петро прикладывался к рюмке с наливкой – тягучая жидкость лилась меж мясистых его губ. Раиса придирчиво следила за опустошением Верочкиной тарелки: кушай, деточка, кушай, – Верочка старательно подъедала, пока Раиса, подперев круглый подбородок ладонью, размякшим бабьим взглядом смотрела на мужа: – Петро… нам бы дивчинку… маленьку… або хлопчика… – а, Петро?
Осоловевшие глаза Петра останавливались на Раисиной пышной груди, вольготно раскинувшейся под бумазейным халатом.
– Ну – покушала? – Раисина ладонь оказывалась на Верочкином плече – и через минуту она (Верочка) уже стояла в тесном коридорчике с глуповатым остроухим «ведмедиком» в обнимку. – Иди погуляйся, деточка. – За стеной уже повизгивали пружины и какая-то маленькая девочка, а не Рая вовсе, выводила нежные рулады: ай, ай, – а кто-то – строгий и взрослый – взволнованно вопрошал: гарно? так гарно?..
После обеда наступало время заслуженного досуга – под сокрушительные звуки духового оркестра. Человек со смешной фамилией Голубчик (из боковой комнаты слева) страдальчески морщился – это не музыка, девочка, это гвалт.
Почти никогда Марк Семеныч не называл Верочку по имени, впрочем, как и остальных соседей. Даже у входа в уборную он застывал в галантном полупоклоне: мадемуазель… мадам… только после вас!
У щепетильной Фиры это вызывало приступ паники – она осмеливалась посещать отхожее место, если поблизости не оказывалось убийственно вежливого соседа.
Ходили слухи, что маленький Голубчик чудом остался в живых и с тех пор жил совершенно один, без друзей и родных, – на стене висел портрет молодой женщины в шляпке, а чуть ниже с маленькой фотокарточки улыбались темноглазые девочки-двойняшки с бантами в темных волосах.
Иногда Фира, Голубчик и Верочка резались в подкидного – Марк Семеныч азартно вскрикивал, жульничал, томно прикрывал веки сухой ладошкой и по-детски бурно захлебывался обидой и восторгом. Подталкивая Верочку локтем, Фира заходилась булькающим смехом. Похоже, она кокетничала.
Повалюков Голубчик откровенно презирал. Поговаривали, что Петро Повалюк имел некоторое отношение… Не принято было говорить на эту тему, никто не обсуждал открыто, но отчего-то этот внешне вполне безобидный человек внушал ужас маленькому Голубчику.
– Она опять была там? У этих людей! Боже, боже! – В голосе его дрожали трагические нотки – горестно улыбаясь, он пожимал плечами, отворачивался к окну и становился похож на маленькую нахохлившуюся птицу.
– Марк Семеныч, родненький, ну никто же точно не знает! Вы там были, я спрашиваю? Вы видели? Ну нельзя же просто так подозревать человека бог знает в чем! Это сущий грех!
– Вера, сколько раз я просила не ходить туда!
Верой ее называла только Соня – не Верунчик, не Верочка, а просто Вера, и собственное имя казалось Верочке ужасно некрасивым, – потупившись, в очередной раз выслушивала она Сонины назидания на тему «не есть у чужих», но удивительное дело, в разряд чужих совсем не попадали ни Фира Наумовна, ни Марк Семеныч, то и дело украдкой втискивающий (то в горячую ладошку, то в кармашек платья) круглые тянучки или ириски. Порой соседи устраивали импровизированные «пирушки», и кто, если не Верочка, оказывалась самым желанным гостем?
– Присаживайтесь, барышня. – Марк Семеныч, обвязанный потешным фартуком (с вышитым на нем пестрым петушком), услужливо сгибаясь, подкладывал на высокий стул подушечку и, подхватив Верочку, торжественно усаживал ее на почетное место.
– Фира Наумовна, ну что ж вы, голубушка, запаздываете, – волновался он, маленькими, усыпанными коричневой крошкой руками передвигая тяжелые изогнутые вилки, ножи, бокалы тусклого темного стекла, в котором отражалось янтарное свечение лампы.
